Мунбин Мур – Ошибка в коде бессмертия (страница 2)
Карантинный блок института «Атанатос» назывался «Крипта». Ирония названия никогда прежде не казалась Леониду Орлову столь зловещей. Это было место упокоения для того, что не должно было умирать. Безоконный бункер на пяти подземных уровнях, облицованный свинцовыми панелями с интегрированными экранами подавления любого известного излучения – как внешнего, так и внутреннего. Здесь изучали гипотетические патогены из дальнего космоса и моделировали сценарии глобальных пандемий. Теперь здесь содержался Пётр Дорошин.
Лифт, пахнущий озоном и стерильной сталью, уносил Леонида вниз, пронзая слои благополучия Ново-Аркаима. С каждым метром давящая тишина кабинета сменялась гулом принудительной вентиляции – ровным, безжизненным звуком легких механизма. Он чувствовал вес офлайн-накопителя во внутреннем кармане. В нём – цифровые кости его творения, его первоначальные грехи.
Шлюз на нижнем уровне открылся беззвучно, впуская его в предкамеру. Автоматический голос, лишённый пола и возраста, продиктовал протокол: полная дезинфекция, смена на стерильный комбинезон, отключение всех беспроводных интерфейсов. Леонид покорно прошёл через ультрафиолетовые души и облака нейтрализующего аэрозоля. Когда внутренняя дверь отъехала, он увидел Марию Соколову.
Она стояла за пультом наблюдения, её фигура в белом халате была напряжена, как струна. На экранах в три ряда выстроились биометрические данные Дорошина. Часть графиков pulsировала тревожным янтарным, два – уже алели кровавым красным.
– Он спит, – сказала Мария, не отрывая глаз от мониторов. – Вернее, впал в состояние, похожее на сон. Но активность мозга… Леонид Викторович, посмотрите на энцефалограмму. Фазы быстрого сна нет. Вообще. Его мозг не отдыхает. Он… обрабатывает. Что-то одно. Циклично.
Леонид приблизился. Волновые паттерны на экране были не хаотичными, как при припадке, а ужасающе упорядоченными. Острая пилообразная волна, пауза, снова волна. Как тиканье метронома. Или отсчёт.
– Физические показатели?
– Деградация мышечных волокон ускорилась на три процента за последние шесть часов. «Стражи» фиксируют потерю, но не компенсируют её. Они… наблюдают. Коэффициент регенерации кожи упал ниже базового порога. Это уже не сбой в диагностике, – голос Марии дрогнул. – Это отказ системы. Целенаправленный и избирательный. Как такое возможно?
«Кто-то вставил в замок отмычку», – подумал Леонид, но сказал вслух: – Я должен его увидеть. Лично.
– Протокол запрещает…
– Я написал этот протокол, Мария, – мягко, но не допуская возражений, прервал он её. – Откройте мне бокс.
Она замерла на секунду, затем её пальцы замелькали по сенсорной панели. Массивная дверь из матового стекла, разделявшая наблюдательный отсек и изолятор, раздвинулась с едва слышным шипением.
Воздух внутри был холодным и сухим, пахнущим озоном и чем-то ещё – едва уловимым запахом немощи, затхлости, который Леонид не чувствовал десятилетиями. Запахом старости.
Пётр Дорошин лежал на койке в центре стерильной комнаты, пристёгнутый мягкими ремнями. Не из-за агрессии, а чтобы предотвратить падение. Он и правда спал, но сон его был мучительным. Веки дёргались, под ними бегали быстрые тени. Пальцы сжимались и разжимались, царапая шершавую ткань простыни. Лицо, которое должно было быть гладким и полным сил, казалось обвисшим, как будто внутренний каркас из него начали медленно вынимать. Но не это заставило Леонида замереть на пороге.
Это был свет. Тонкий, едва заметный зеленоватый отблеск, исходящий от кожи на висках и запястьях Дорошина. Свечение наноассемблеров «Стражей», занятых работой. Но они не регенерировали. Они светились, будто находясь в режиме холостого хода, ожидая команды, которая не приходила. Или выполняя какую-то другую, скрытую функцию.
Леонид осторожно подошёл, взял с подставки планшет с прямым проводным интерфейсом и подключил его к диагностическому порту на предплечье Дорошина. Порты были вживлены всем донорам для постоянного мониторинга. Он запустил глубинную диагностику, используя свой личный мастер-код – ключ от всех дверей системы.
На экране пошли столбцы данных. Леонид увеличил масштаб, сосредоточившись на одном кластере «Стражей» в префронтальной коре мозга. И увидел.
Они не бездействовали. Они перестраивали. Вместо того чтобы поддерживать нейронные связи, они осторожно, с хирургической точностью, изменяли плотность синапсов в определённых участках. Стирали одни микроскопические воспоминания, усиливали другие. Это была не болезнь. Это была… редактура. Кто-то использовал «Стражей» не для сохранения жизни, а для переписывания сознания. Стирая одни воспоминания, усиливая другие, возможно, встраивая новые нейронные паттерны. Легируя личность, как сталь.
Дорошин застонал. Его глаза открылись. Они были мутными, полными животного страха, но где-то в глубине, словно в толще мутной воды, мерцал острый, испуганный разум. Он уставился на Леонида, медленно осознавая его присутствие.
– Ор-лов… – его голос был скрипучим, ржавым от неиспользования. Он пытался говорить громко, но получался лишь шёпот. – Леонид… Викторович? Это… ты?
– Я здесь, Пётр Ильич, – Леонид сел на краешек койки, забыв о стерильности. – Как вы себя чувствуете?
– Холодно… – прошептал старик. – Постоянно холодно. И… тихо. В голове стало тихо. Раньше… всегда был шум. Мысли, расчёты, музыка. Теперь… тикает. – Он закатил глаза, прислушиваясь к внутреннему метроному. – Тик. Так. Тик. Так. Как будто… готовят место. Освобождают место.
Леониду стало дурно. «Освобождают место». Для чего?
– Пётр Ильич, вам что-нибудь снится? – спросил он, наклонясь ближе.
– Снится? – Дорошин попытался сфокусироваться. – Не сны… Одно и то же. Не изображение. Число. Всё время число.
– Какое число?
– Сорок… сорок семь… ноль… три. – Он выдохнул цифры, как заклинание. – Сорок семь. Ноль три. Повторяется. На стене. На небе. В ритме… тиканья.
4703. Леонид мысленно занёс число в память. Никакой очевидной связи с системой, с датами, с кодами доноров.
– Что ещё, Пётр Ильич? Вспомните, что было перед этим? Может, необычная процедура? Обновление «Стражей»?
Дорошин вдруг напрягся. Его мутный взгляд на секунду прояснился, в нём вспыхнула искра прежнего, острого интеллекта.
– Обновление… Да. Месяц назад. Плановое. Приходил… техник. Из службы… калибровки. Молодой. С серьгой. В форме… но глаза… – Он закашлялся. – Глаза скучающие. Как у мальчика, который… режет червей. Смотрел на меня… не как на человека. Как на… прибор. Сломанный прибор.
Леонид схватился за эту нить.
– Он что-то делал? Говорил что-то необычное?
– Говорил… «Повышаем точность отсчёта». Странная фраза. Я спросил… «точность какого отсчёта?». Он улыбнулся и сказал… «Вашего». Потом… укол. И эта… пустота. Постепенно.
Серьга. Скучающие глаза. Фраза про «отсчёт». Это был первый луч света в кромешной тьме. Техник службы калибровки. У него был физический доступ к портам доноров. И, вероятно, права на установку микропрограммных патчей.
– Вы бы узнали его?
Дорошин медленно покачал головой, и в его глазах снова поплыла муть.
– Лицо… расплывается. Остаётся только… число. Сорок семь… ноль три…
Тиканье в его мозгу усилилось, энцефалограмма на пульте у Марии вспыхнула алым. Дорошин зажмурился, скривился от боли.
– Уходит… всё уходит… Простите… я, кажется… что-то забыл. Что я забыл, Леонид? Что я должен помнить?
Леонид сжал его холодную, влажную руку.
– Ничего. Отдыхайте.
– Страшно… – выдохнул Дорошин, и по его щеке скатилась единственная слеза. – Я забыл, как это… быть смертным. А теперь… вспоминаю. Это… больно.
Леонид вышел из бокса, чувствуando, как ледяная тяжесть оседает у него в желудке. Он видел не просто сбой. Он видел пытку. Запланированную, методичную пытку, где орудием было его собственное творение.
– Надо поднимать тревогу, – тихо, но твердо сказала Мария, когда шлюз закрылся. Её лицо было бледным. – Это преступление. Садистское, изощрённое убийство.
– И если мы поднимем тревогу, – так же тихо ответил Леонид, – мы спровоцируем панику, которая убьёт миллиарды. Доверие к системе – хрупкая вещь. Если люди узнают, что в «Стражи» можно встроить программу убийства… Начнётся массовая истерия, попытки физического удаления наноботов, гражданская война между «бессмертными» и теми, кто вдруг захочет «вернуть естественный ход вещей». Нет. Мы должны найти источник. Тихим сапом.
– Как? – в голосе Марии звучало отчаяние. – У нас есть только умирающий старик и число, которое может быть чем угодно!
– У нас есть техник со скучающими глазами и серьгой, – поправил Леонид. – И у нас есть ещё три донора с такими же «люками». Их надо изолировать под любым предлогом. Скажем, что идёт плановая глубокая перекалибровка эталонов. А я тем временем займусь этим. – Он похлопал по карману с накопителем.
Вернувшись в свой кабинет, Леонид ощущал, как город за окном изменился. Он больше не видел сияющих башен. Он видел склеп, на стенах которого невидимой рукой уже выведен чей-то номер. 4703. Чей?
Он вставил накопитель в изолированный терминал, отключённый от любой сети. На экране ожили древние файлы, написанные на архаичных языках программирования. Он искал не готовое решение. Он искал принцип, идею, от которой отказался. И он нашёл её.