Мунбин Мур – Мемуары редактора памяти (страница 2)

Оригинальной кассеты у меня не было. Только идеальная копия, кристалл лжи, отполированный до алмазного блеска. И тлеющий в моем сознании уголек правды – «Вечный Феникс». Этот уголек теперь обжигал изнутри, требуя действий, противоречащих всем инстинктам выживания. Инстинкт же диктовал одно: бежать. Но куда? Из Института Сангвиника не убегают. Здесь исчезают. Аккуратно, без шума, вычеркнутые из всех реестров и, подозреваю, из памяти тех, кто их знал.

Я медленно поднялся. Ноги были тяжелы, будто налиты свинцом сомнений. Подошел к сейфу, встроенному в стену, – матовой металлической пластине без видимых швов. Приложил ладонь, потом посмотрел в скрытую линзу сканера сетчатки. Механизмы щелкнули с тихим, дорогим звуком. Внутри лежали несколько кассет – мои личные «черновые» работы, те, что я по слабости или из профессионального любопытства оставлял, и папка с бумагами. Бумага – анахронизм, но иногда единственная гарантия от цифрового взлома. Среди них – блокнот в кожаном переплете, подарок от отца, старого архивариуса, который учил меня: «Память, Леонид, это не данные. Это текст. И его можно не только редактировать, но и комментировать на полях».

Я взял блокнот и перьевую ручку. Дрожание в пальцах я подавил усилием воли, выработанной за тысячи часов тончайших манипуляций с чужими нейронами. На чистой странице я вывел: «В.Ф. – Лаб. 7. Контакт через тень. Последнее слово – ключ. Пистолет как аргумент». Криптограмма для самого себя. Если мою память когда-нибудь будут читать, эти слова должны быть непонятны. Для меня же они были картой минного поля.

Положив блокнот во внутренний карман пиджака, я взял кассету-копию. Она была холодной и невинной на вид. Я вышел из кабинета.

Коридор седьмого этажа, «зоны редакции», был длинным, бесконечно белым туннелем, лишенным украшений. Пол поглощал шаги. Изредка мимо проплывали такие же, как я, редакторы – бледные, с сосредоточенными лицами, с кассетами или планшетами в руках. Мы обменивались кивками, не глядя в глаза. Глаза здесь были слабым местом, они могли выдать волнение, страх, любопытство. Наше ремесло требовало абсолютной непроницаемости.

Кабинет Аркадия Семеновича находился в противоположном конце здания, у лифтов повышенного доступа. Дорога заняла вечность. Каждый шаг отдавался эхом в черепе. Я перебирал варианты. Он мог просто принять отчет. Мог задать уточняющие вопросы о процессе. Мог… потребовать проверить мои собственные свежие воспоминания о сеансе. Последнее было маловероятно – редакторов высшего уровня проверяли редко, это считалось оскорблением. Но «новые правила» стирали все прецеденты.

Я постучал. Голос изнутри произнес: «Войдите».

Кабинет Аркадия Семеновича был полной противоположностью моей кельи. Просторный, с панорамным окном, открывавшим вид на ночной город, утопающий в синеве неоновых огней. Книжные шкафы с настоящими книгами, дубовый стол, запах дорогого кофе и старой бумаги. Он сидел в кресле, спиной к окну, так что его лицо оставалось в тени, а за спиной горел гигантский световой гриб мегаполиса.

– Леонид, садитесь, – сказал он, указывая на кресло напротив. Его голос был спокоен, отечески заботлив.

Я сел, положив кассету на стол между нами.

– Работа выполнена, – сказал я, голос звучал чужим, но, надеюсь, профессионально-ровным. – Травматический узел локализован и нейтрализован. Это была классическая латентная депрессия, маскировавшаяся под рабочую одержимость. Финальный эпизод полностью соответствует версии самоуничтожения.

Аркадий Семенович медленно протянул руку, взял кассету. Он не смотрел на нее. Его взгляд был прикован ко мне.

– Оригинал? – спросил он мягко.

– Уничтожен по Протоколу 7-Бета после завершения редакции и создания финальной копии, – я выдал фразу без запинки. Это был стандартный ответ. И в девяносто девяти случаях из ста – ложь. Оригиналы почти никогда не уничтожали сразу. Они были слишком ценны.

– По Протоколу 7-Бета, – повторил он за мной, будто пробуя слова на вкус. – Разумеется. Вы всегда отличались пунктуальностью, Леонид. Один из наших лучших. Ваш отец гордился бы.

Упоминание отца было тонким, но точным уколом. Аркадий знал, что это моё уязвимое место.

– Спасибо, – ответил я.

– Однако, – он отложил кассету в сторону и сложил пальцы домиком, – возникли… вопросы. Со стороны службы внутреннего аудита. К самой личности субъекта Вороновой. Её последние работы.

Моё сердце пропустило удар, но лицо осталось маской.

– Я редактировал память, Аркадий Семенович, не биографию. Моя задача – привести эмоциональный след в соответствие с официальной версией событий. Научные детали вне моей компетенции.

– И все же, – он наклонился вперед, и свет от окна наконец упал на его лицо. Оно было усталым, с глубокими морщинами, но глаза, маленькие и пронзительные, сверкали холодным интеллектом. – В процессе редакции… не возникало ли побочных образов? Остаточных впечатлений? Что-то, что не вошло в финальную версию, но отложилось в оперативной памяти редактора? Такое бывает. Своего рода профессиональный осадок.

Он ловил меня. Не напрямую, а исподволь. Давя на чувство вины за возможный брак в работе.

– Осознанных образов – нет, – сказал я правду. Образ тени и пистолета был вполне осознанным. – Было общее ощущение… интеллектуального напряжения субъекта. Азарта. Но это лишь подчеркивало трагедию: её разум был на пике, когда её настигла болезнь.

Аркадий Семенович откинулся в кресле, его лицо снова скрылось в тени.

– «Болезнь». Да. Удобное слово. Оно покрывает множество грехов. – Он помолчал. – Хорошо, Леонид. Отчет приму. Вашу работу, как всегда, оценят по достоинству. Можете идти.

Это было слишком легко. Слишком гладко. Я поднялся, чувствуя, как мышцы спины задеревенели от напряжения.

– Спасибо. Спокойной ночи.

– Леонид, – остановил он меня у самой двери. Я обернулся. Он смотрел на меня из темноты, и только огонёк его сигареты (редкий анахронизм) pulsировал в такт его дыханию. – Вы помните, чему учил ваш отец? Главному принципу нашей работы?

– «Память священна, но истина – для избранных», – автоматически выдал я.

– Именно. Иногда «избранных» очень, очень мало. Порой – всего один человек. И его решение становится истиной для всех остальных. Не забывайте об этом. И… берегите себя. Времена становятся менее предсказуемыми.

Это было не прощание. Это было предупреждение. Или угроза.

Я вышел в коридор, и дверь бесшумно закрылась за моей спиной. Только тогда я позволил себе сделать глубокий, прерывистый вдох. Он знал. Не знал точно что, но чувствовал, что я что-то скрываю. Игра началась.

Вернувшись в свой кабинет, я не смог заставить себя сесть за стол. Беспокойство гнало меня по кругу. «Вечный Феникс». Нужно было искать информацию, но как? Все запросы в центральный архив фиксировались. Любой интерес к закрытым темам, особенно связанным с инцидентом, который я только что «закрыл», был бы мгновенно поднят флажком. Мои привилегии редактора давали доступ ко многому, но явно не к этому.

И тогда я вспомнил про «поля». Комментарии на полях.

Я сел за терминал, но не к основному интерфейсу редактирования, а к вспомогательному – сервисной панели, предназначенной для диагностики оборудования. Здесь, среди строк кода и логических схем, был один архаичный, почти забытый протокол – система кросс-ссылок. Она показывала неочевидные связи между разными блоками памяти, работая не по тематике, а по нейронным паттернам, по сходству эмоционального отклика. Отец называл её «детектором эха».

Я ввел параметры, снятые с памяти Елены в момент её наивысшего интеллектуального подъема и азарта – те самые, что предшествовали появлению тени. Алгоритм задумался, пробормотав вентиляторами. Минуту. Две. Пять.

На экране возникло одно-единственное совпадение. Не по имени, не по дате. По уникальной сигнатуре мозговой активности. Совпадение было слабым, призрачным, но оно было. И оно вело не в архив текущих дел. Оно вело в раздел с грифом «Утилизировано. Ожидает окончательного стирания». Своеобразный морг памяти. И идентификатор совпадающего субъекта был не именем, а кодом: «Субъект 451. Катарсис. Уровень Черный».

Ледяная рука сжала мне горло. «Катарсис» – это не редактирование. Это полное, тотальное стирание личности с перезаписью базовых поведенческих матриц. После «Катарсиса» от человека оставалось пустое, послушное тело, способное выполнять простейшие функции. Это была высшая мера наказания в нашем мире, применяемая к самым опасным преступникам или к тем, кто узнал нечто абсолютно непоправимое. «Уровень Черный» означал, что данные о самом факте проведения процедуры и о первоначальной личности субъекта подлежали уничтожению.

Субъект 451 когда-то думал так же, как Елена Воронова в момент её открытия. Их нейронные «почерки» в состоянии научного озарения были идентичны. Это мог быть её коллега, соавтор. Тот, кто тоже видел «Феникса».

У меня не было доступа к «Черному» уровню. Но у меня был аварийный канал пневмопочты, куда я отправил оригинал кассеты. И был старый долг.

Я достал из потайного отделения стола простейший, нерегистрируемый коммуникатор-«шипучку» – устройство на одно использование, после которого оно превращалось в бесполезный пластик. Набрал номер из памяти. Номер человека, которого когда-то, десять лет назад, я спас от «Катарсиса», подделав заключение о его невменяемости. Он работал в архивах низкого уровня, но имел доступ к физической логистике – к перемещению контейнеров с кассетами, в том числе и в «морг».