Мунбин Мур – Где спят кости дракона (страница 5)

— Мать.

Яйцо раскололось пополам.

И из него вышла та, кого они искали все эти годы. Та, чьи кости не спали. Та, кто ждала.

— Здравствуйте, артефакторы, — сказала она детским голосом. — Вы пришли поиграть с моими игрушками?

Сторож упал на колени. Маски на стенах запели.

А Мириам поняла, что камень в ее руке нагрелся до температуры кипения.

И что она все еще не раздавила его.

Глава 4. Мать пустого трона

Она была маленькой.

Это первое, что успел осознать Ян, когда его колени ударились о каменный пол — не от страха, не от преклонения, а от физического, почти гравитационного давления, которое исходило от существа, вышедшего из расколотого яйца. Ростом не больше десятилетнего ребенка. Тело — неправильных, ломких пропорций: слишком длинные руки, слишком короткие ноги, голова, чуть сплюснутая с боков, как у младенца, которого долго сдавливали во время родов. Кожа — серая, почти прозрачная, под ней проступала не сеть сосудов, а письмена. Десятки тысяч крошечных рун, пульсирующих в такт дыханию.

Но глаза.

Глаза были взрослыми. Не просто взрослыми — древними. Серебристая радужка без зрачка, но с бесконечной глубиной, в которой текла Астраль — жидкое вещество чистой информации. Она смотрела на Мириам, и в этом взгляде не было ни злобы, ни доброты. Только абсолютная, всепоглощающая уверенность в собственном праве смотреть.

— Здравствуйте, артефакторы, — повторило существо детским голосом, и в этом голосе прорезалась гармоника — будто говорили двое: ребенок и старуха, мужчина и женщина, дракон и человек одновременно. — Вы пришли поиграть с моими игрушками?

Мириам не ответила. Она стояла окаменев, сжимая нагретый камень в кулаке. Пот выступил на лбу, но не от жара — от осознания. Она поняла это мгновенно, еще до того, как существо закончило фразу: камень в ее руке был частью не той тюремщицы наверху. Он был частью ЭТОЙ. Того, что вышло из яйца. И тюремщица на алтаре была не самостоятельным существом. Она была придатком. Органом. Частью тела, отрезанной и помещенной наверх, чтобы поддерживать ритуал.

— Ты… — прошептала Мириам, но горло перехватило.

— Я — Мать, — закончила за нее фигура. — Или Матерь. Или Та, что глотает звезды. Иногда — Пустая утроба. В разные эпохи меня называли по-разному. Тот старый глупец наверху, который отдал тебе камень, звал меня… доченькой.

— У нее нет имени? — выдохнул Леон. Он лежал на полу, стилет «Игла забвения» торчал из его затылка, но боль не уходила. Он всё помнил. Каждую секунду тысячелетней пытки. Каждый крик каждого дракона. — Ты… ты то, ради чего всё это. Ритуал, убийства, драконьи кости — всё для тебя.

— Не для меня, — Мать покачала головой, и этот жест — детский, почти невинный — смотрелся на ее теле как топор в голове младенца. — Ради меня. Разница есть. Я — не цель. Я — средство. Или, если хочешь, инструмент. Тот, кто построил этот храм, хотел создать богиню. И создал. Но ошибка в том… — она улыбнулась, и улыбка ее была безгубой, просто растяжением серой кожи, — что богиня оказалась не той, которую они ждали.

— Потому что ты не богиня, — сказал Ян. Он не знал, откуда взял смелость говорить — может быть, от отчаяния. — Ты — чудовище. Результат эксперимента.

— Да, — легко согласилась Мать. — И что? Чем богиня отличается от чудовища, следопыт? Тем, что у нее красивое лицо и хорошие манеры? Я могу дать себе и лицо, и манеры. Вопрос в том, захочу ли.

Она шагнула вперед — и стены пещеры содрогнулись. Маски на стержнях зазвенели, как колокольчики на ветру. Сторож, стоящий на коленях в десяти шагах, заскулил — низко, по-собачьи, хотя у него не было рта.

— Он тебя боится, — заметил Леон с земли.

— Нет, — ответила Мать, не оборачиваясь. — Он меня обожает. Сторожа — они как хорошо обученные псы. Им не нужна еда и вода. Им нужен хозяин, который будет гладить их по голове и говорить, что они хорошие мальчики. Я была слишком долго в яйце, чтобы гладить кого-либо. Но теперь… — она потянулась, и ее позвоночник хрустнул в семи местах, складываясь в новую геометрию. — Теперь я здесь.

— Сколько тебе лет? — спросила Мириам. Это был профессиональный вопрос. Артефактор всегда начинает с возраста объекта.

Мать замерла. Наклонила голову набок — неестественно далеко, почти до плеча.

— Хороший вопрос, — сказала она. — Я помню свое рождение. Это было четыре тысячи семьсот двадцать три года назад, если считать по солнечному календарю Империи, которой больше нет. Но я помню и то, что было до рождения. Сны. Кошмары. Рецепты, которые вшили мне в кровь еще до того, как я сформировалась. Так что технически — я старше этого мира. Я помню, как его создавали.

— Ложь, — выдохнул Леон. — Никто не помнит создания мира.

— Никто из НАС, — поправила Мать. — Но я — не мы. Я — одна. Последняя. Единственная. И вы, артефакторы — снаружи, наверху — ищете мои кости, потому что в детских сказках говорится, что во мне спит сила. Но сказки врут. Я не сплю. Я жду. И вы пришли.

Она подошла к Мириам почти вплотную. Ростом Мать была ниже, но смотрела сверху вниз — потому что пространство вокруг нее искажалось. Становилось глубже. Выше.

— Отдай камень, — сказала Мать. — Он мой. Часть моей печени, если говорить анатомически. Я его чувствую. Он теплый. Он живой. Он хочет вернуться домой.

Мириам сжала кулак сильнее. Желтый камень обжигал ладонь, но она не разжимала пальцы.

— Если я раздавлю его — ты умрешь?

— Если ты раздавишь его, — Мать улыбнулась своей страшной улыбкой, — умрет та бедная женщина наверху. Та, которую ты пожалела. Потому что камень — не моя печень. Это ее сердце. Та самая душа, которую вырвали из нее шесть тысяч лет назад и пересадили в меня, чтобы я могла чувствовать. Жалость. Страх. Любовь. Всё, что делает существо… человеком.

Мириам похолодела.

— Ты говорила, что камень — часть тебя.

— Я солгала, — сказала Мать без тени смущения. — Богини могут лгать. Это входит в должностные обязанности.

Она протянула руку — длинные серые пальцы, на концах которых не было ногтей, только гладкая кость. Жест был почти нежным.

— Отдай. Или я заставлю.

— Чем? — Мириам сделала шаг назад. — Ты только что вылупилась. Ты слаба. Ты не можешь даже нормально идти — у тебя ноги подкашиваются.

Мать замерла. В ее серебристых глазах промелькнуло что-то вроде уважения.

— Ты наблюдательна, артефакторша. Да. Я слаба. Я только что вышла из яйца, в котором спала тысячи лет. Мои мышцы атрофированы. Магия почти не течет. Но… — она повернула голову к сторожу, — у меня есть друзья.

Сторож поднялся.

Это произошло беззвучно — его лапы, перепончатые и когтистые, уперлись в пол, и туша весом в несколько тонн выпрямилась. Гребень на голове раскрылся веером, обнажая щели между шипами, из которых вырвался пар. Фиолетовый. Пахнущий озоном и ужасом.

— Убей их, — сказала Мать будничным тоном. — Но не сразу. Сначала вырви язык вот этому, — она кивнула на Леона, который пытался встать, — он слишком много увидел в «Глазе». А эту, — взгляд на Мириам, — оставь мне. Я хочу посмотреть, как она будет ломать камень, когда у нее не останется рук.

Сторож шагнул вперед. Один шаг — и земля под его лапой покрылась инеем. Второй — и из щелей гребня вырвался звук: не рык, а вибрация, от которой у Мириам заныли внутренности.

— Бегите, — крикнул Ян, выхватывая арбалет. — Я задержу его.

— Ты задержишь его на полсекунды, — возразил Леон, но Ян уже стрелял.

Арбалетный болт, покрытый рунами развоплощения, ударил сторожа в основание гребня. И… прошел насквозь. Не пробил — прошел, как сквозь дым. Сторож был не полностью материальным. Только его лапы и когти — да, они касались пола. А тело — призрак. Или хуже — разрыв в реальности, принявший форму зверя.

— Физика не работает, — выдохнула Мириам. — На него не действует оружие. На него вообще ничего не действует — кроме…

— Кроме меня, — закончила Мать. — Потому что я его создала. Из своих снов. Из своих кошмаров. Вы думаете, драконьи кости — это строительный материал? Глупцы. Драконьи кости — это бумага, на которой я пишу свои желания. А сторож — одно из них. Он будет убивать вас, пока я не скажу «стоп». Или пока я не умру.

— Тогда умри, — сказал Леон.

Он рванулся вперед — не к сторожу, не к Матери — к Мириам. Вырвал у нее из руки камень. И занес его над головой, собираясь раздавить о пол.

— Сделай это, — спокойно произнесла Мать. — И женщина наверху умрет. А шесть душ внутри нее вырвутся наружу. И что, ты думаешь, они сделают? Они были заперты шесть тысяч лет. Они голодны. Озлоблены. Безумны. Они вцепятся в первые попавшиеся тела. В твое. В ее. В его. И вы станете седьмой, восьмой, девятой душой в этой мясорубке.

Леон замер. Камень дрожал в его руке.

— А если не раздавлю?

— Тогда я прикажу сторожу убить вас медленно. А потом заберу камень, вставлю обратно в себя — и стану целой. И тогда начнется самое интересное.

— Что именно? — спросил Ян, перезаряжая арбалет.

Мать повернулась к нему — и впервые за все время ее лицо стало… человеческим. Не серым, не прозрачным, не испещренным рунами. Обычным. Женским. С родинкой на щеке и морщинками у глаз.

— Я выйду на поверхность, — сказала она. — И найду тех, кто построил этот храм. Тех, кто убил драконов. Тех, кто запер меня здесь. Они думали, что создали богиню, которой можно управлять. Они ошибались. Я пойду по их следам — а следы эти ведут в ваш мир, артефакторы. В ваши гильдии. В ваши дома. В ваши постели.