Мунбин Мур – Bone Garden (страница 7)

— Сколько у меня времени? — спросила она, поднимаясь на ноги.

Сад ответил не голосом, а вибрацией. Всей землёй, всеми костями, всеми черепами, что торчали из земли. Вибрация складывалась в число.

Семь дней.

Лия замерла. Путь до города, о котором говорила Первая, даже на самом быстром скакуне занимал две недели. А у неё не было скакуна. У неё были костяные ноги, крылья за спиной, которые она не умела использовать, и кот с перебитой лапой.

— Даже если я побегу без остановки, — сказала она. — Я не успею.

Тогда найди другой способ, — ответил Сад. — Или смирись.

Смириться. Это слово Лия ненавидела больше всего на свете. Смириться — значит лечь и ждать, пока корни прорастут сквозь тебя. Смириться — значит стать удобрением.

— Я не смирюсь, — сказала она вслух. И повернулась к Могильщику. — Ты знаешь короткую дорогу?

Кот посмотрел на неё своим единственным глазом. Потом развернулся и захромал не в сторону Дома, а в другую — к западной границе Сада, где кости росли особенно густо и где, как она помнила, была старая калитка, выходящая в никуда. За ней простиралась Ничейная земля — плоская, серая, усыпанная мелкими обломками костей, похожая на пепелище.

— Там ничего нет, — сказала Сагуана когда-то. — Только смерть и пустота.

— Отлично, — прошептала Лия, шагая за котом. — Смерть и пустота — это как раз то, что мне нужно. Потому что Сад у меня за спиной.

Она не оглядывалась. Но она слышала, как сзади, на месте Дома, рухнула последняя стена. А потом из земли вырвался корень — толщиной с руку, чёрный, блестящий, живой. Он метнулся к ней, но замер в футе от её пятки, не в силах пересечь невидимую границу.

Калитка. Старая, ржавая, с петлёй вместо ручки. Она стояла прямо перед Лией, и за ней действительно ничего не было. Только серая пыль и небо, такое низкое, что касалось горизонта.

— Прощай, Сад, — сказала Лия и шагнула за калитку.

В ту же секунду у неё за спиной взвыли тысячи голосов — не злых, не голодных, а... испуганных. Сад боялся. Он чувствовал, что теряет её, а без неё — теряет всё.

Вернись, — прошептал он последний раз, и в этом шёпоте не было приказа. Была мольба.

Лия остановилась. Обернулась. Посмотрела на Сад — на бескрайнее поле костей, на Дом, превратившийся в руины, на Ось, медленно вращающуюся в центре. И на глазе-плоде, который всё ещё висел на ветке, растущей из крыши.

— Я вернусь, — сказала она. — Через семь дней. С ключом.

И захлопнула калитку.

Ржавая петля лопнула, и калитка упала, превратившись в груду металлических костей — точную копию тех, что росли в Саду. Лия подняла одну, самую острую, и сунула за пояс. Не оружие — напоминание.

Могильщик сидел в трёх шагах от неё на серой пыли и вылизывал больную лапу. Кот выглядел так, будто ничего не случилось. Будто они просто вышли на прогулку.

— Ну что, — сказала Лия, чувствуя, как внутри, в яйце, зашевелился наследник. — Побежали?

Кот мяукнул. И они двинулись в Ничейную землю — туда, где не было ни костей, ни цветов, ни даже ветра. Только тишина. Такая густая, что можно было пить её ложками.

Лия шла и считала шаги. Один, два, три... через семь дней, если она не умрёт от голода (настоящего, человеческого, а не садового), если её не догонит Сад (а он попытается, она знала), если она найдёт этот город и эти скрижали...

Слишком много «если».

Но когда позади раздался звук, похожий на треск тысяч костей, ломающихся одновременно, и Лия, не выдержав, обернулась, она увидела, что Сада больше нет. Вместо него стояла стена из чёрного тумана, который рос, ширился и медленно полз за ней.

Сад не отпускал. Сад просто сменил форму.

Он всегда так делал, — поняла Лия. — Он не место. Он — это голод. А голод нельзя оставить за калиткой.

Она побежала. Крылья за спиной расправились сами, и она поняла, как ими пользоваться — рывок, и она оторвалась от земли на несколько футов. Не полёт, так, парение. Но этого хватило, чтобы делать шаги в три раза длиннее.

Чёрная стена не отставала. И в ней, как в мутном зеркале, Лия увидела своё отражение — но не то, которое было сейчас, а то, которое будет, если она проиграет. Лицо, обтянутое кожей, как пергамент, глаза, полные мха, и рот, из которого вместо слов сыплются кости.

Ты не сможешь бежать вечно, — прошептала стена.

— Я и не собираюсь, — ответила Лия, набирая скорость. — Я собираюсь найти способ заставить тебя бежать от меня.

И впервые за тысячу лет Сад усомнился.

Всего на секунду. Но этой секунды хватило, чтобы Лия вырвалась вперёд, туда, где на горизонте, сквозь серую пыль, проступил первый силуэт.

Не город. Тень города. Но тень была живой — она двигалась, дышала, и в ней, как в калейдоскопе, складывались и распадались тысячи фигур.

Библиотека мёртвых книг, — подумала Лия. — Я иду.

Сзади, из чёрной стены, вырвалась рука — костяная, огромная, с двадцатью пальцами. Она махнула на прощание. Или на угрозу.

Лия не обернулась.

Она бежала вперёд, чувствуя, как в яйце внутри неё бьётся чужое сердце. Её сердце. Сердце того, кто должен будет продолжить Сад, если она не успеет.

— Ты не родишься, — прошептала она наследнику. — Я тебя не допущу.

Внутри что-то всхлипнуло — тонко, жалобно, по-детски.

И Лия побежала быстрее, стараясь не думать о том, что, возможно, она только что пообещала убить единственное живое существо, которое было её на сто процентов.

Чёрная стена сзади вздохнула и начала таять. Не потому что отступила — потому что сменила тактику. Теперь Сад будет ждать впереди. Там, куда она идёт. Там, где не ждут.

А на месте калитки, в том месте, где Ничейная земля встречалась с Костяным садом, из серой пыли вырос один-единственный цветок. Белый, хрупкий, с лепестками-рёбрами.

Он цвёл ровно три секунды. А потом рассыпался — не в пыльцу, а в имя.

Имя Лии.

Написанное костями на камне, которого там никогда не было.

Глава 5. Река из чужих слёз

Ничейная земля оказалась не плоской.

Лия ожидала пустыню — гладкую, как стол, серую, как пепел. Но реальность была сложнее и отвратительнее. Земля под ногами дышала — не метафорически, а буквально: тонкая корка из спрессованной пыли вздымалась и опускалась, как грудная клетка гигантского спящего зверя. Каждый шаг проваливал её поверхность на дюйм, и из трещин вырывался горячий воздух с запахом металла и старого жира.

Сад остался позади — чёрная стена истаяла, едва Лия сделала сотый шаг от калитки. Но это не принесло облегчения. Потому что Сад, исчезнув снаружи, стал громче внутри.

Она слышала его в собственном позвоночнике. Каждый позвонок вибрировал, как струна, по которой ударили смычком. Голоса — тысячи голосов — шептали не слова, а желания. Есть. Взять. Присвоить. Сделать частью себя. Лия зажимала уши, но голоса звучали не в ушах — они лились прямо из костного мозга, из суставов, из того места в груди, где росло яйцо.

Ты убегаешь от нас, — обиженно сказал кто-то изнутри. Голос принадлежал ребёнку. Девочке, которую Лия видела в видении — Мире, той самой рыжей беглянке. — Но мы всегда с тобой. Мы — это ты.

Лия остановилась, чтобы перевести дыхание. Крылья за спиной, так и не научившиеся складываться, неудобно топорщились, цепляясь за воздух. Она попробовала прижать их к лопаткам — плечо пронзила острая боль, и из места соединения крыла с телом выступила капля чёрной, маслянистой жидкости.

— Не сейчас, — прошептала она, обращаясь к телу, как к непослушному зверю. — Сначала город. Потом будем разбираться с твоими фокусами.

Тело не согласилось. Живот заурчал — долго, на низкой ноте, с подвыванием. Голод, который она чувствовала в Саду, теперь удесятерился. И это был не просто голод по пище — это была жажда по костям. Свежим, хрупким, ещё хранящим влагу жизни.

Лия огляделась. Ничейная земля простиралась во все стороны до горизонта — серое, безжизненное поле, усеянное осколками. Не костей — камней. Круглых, скользких, похожих на зубы каких-то доисторических рыб. Она наклонилась, подняла один. Камень оказался лёгким, почти полым, и внутри что-то перекатывалось, сухое, как горошина.

Семя, — поняла она. — Кто-то пытался посадить Сад здесь. И не смог.

Земля не приняла. В отличие от её родной, чёрной, маслянистой почвы за калиткой, эта была мёртвой по-настоящему. Не той смертью, которая обещает перерождение, — окончательной. Бесплодной.

— Хорошо, — сказала Лия, опуская камень. — Значит, Саду здесь не выжить. Значит, я в безопасности.

Ты в безопасности, — эхом отозвался Сад внутри, и в этом эхе послышалась насмешка. — А мы? Мы часть тебя. Если ты в безопасности, то и мы.

Она вздрогнула. Идея о том, что она носит Сад в себе, была не новой, но сейчас, в этой пустоте, где не было ни одного корешка, ни одного цветка, она стала осязаемой, как второй слой кожи. Лия подняла руку — ту, что была покрыта костяной чешуёй. Чешуя блестела в тусклом свете, пульсировала, и между пластинками сочилась золотая пыльца — та самая, что падала с цветов в Саду.

Ты цветёшь, — с восхищением прошептала Мира. — Смотри, как красиво.

Лия резко стряхнула пыльцу, и та, упав на землю, тут же погасла. Ничего не выросло. Земля не приняла даже её собственную магию. И это одновременно успокаивало и пугало. Успокаивало — потому что Сад не мог укорениться здесь. Пугало — потому что она сама была куском Сада, и если земля отвергала его, то, возможно, отвергнет и её.