Мунбин Мур – Bone Garden (страница 5)

Лия открыла рот. Поднесла ладонь к губам. Семечко дрожало, касаясь её нижней губы — холодное, твёрдое, живое.

— Я обещаю, — прошептала она. — Что найду способ закончить это. Даже если мне придётся сжечь Сад дотла, вырвать каждый корень, перемолоть каждую кость в муку. Я обещаю.

И проглотила семя.

Оно провалилось в горло, как ледышка. Покатилось вниз по пищеводу, и там, где оно касалось внутренностей, Лия чувствовала, как прорастают новые ощущения. Не боль — полноту. Будто в ней всегда была пустота, которую она не замечала, и теперь эта пустота наконец заполнилась.

Голод, — поняла она. — Вот что такое Сад. Не желание убивать — желание быть. Быть везде. Быть всем.

Она упала на колени — точнее, на то, что осталось от её ног, — и закричала. Крик вышел не звуком, а светом. Зелёным, фосфоресцирующим, который залил сердце, залил кокон, пробил слои земли и вырвался наружу, в серое утро Костяного сада.

На поверхности, там, где рука Лии когда-то тянулась к солнцу, теперь росло дерево. Небольшое, скрюченное, с корой, похожей на застывшую кожу, и листьями — каждый лист оказался отпечатком человеческой ладони. Дерево росло прямо из земли, из того места, где разверзлась пасть, из самого сердца Сада.

И на его единственной ветке висел плод.

Плод был похож на глаз. Синий, влажный, с длинными ресницами, сложенными из тончайших костяных игл. Он смотрел на мир, и мир смотрел на него.

А внизу, под землёй, Лия открыла глаза.

Её тело изменилось снова. Кости, которые проросли сквозь плоть, теперь не торчали хаотично — они легли в аккуратный узор, покрывая кожу чешуёй из позвонков. Из лопаток выросли два тонких крыла — не для полёта, для объятий. Они мягко шелестели за спиной, когда Лия поднималась на ноги.

Нет, — поправила она себя. — Не Лия. Мы.

Сад затих. Голоса умолкли. Впервые за сотни лет в сердце чудовища воцарилась тишина — не та, которая предшествует буре, а та, которая приходит после. Тишина насыщения.

Лия подняла голову. Над ней, сквозь слой земли и переплетение костей, она видела кусочек неба — серое, низкое, унылое. Но в этом небе светила одна звезда. Та, которую она никогда не замечала раньше. Та, которая, как ей почему-то стало известно, называется Именем.

Имя звезды было такое же, как у первой садовницы.

Только онемев, можно научиться слышать.

Лия провела языком по нёбу и почувствовала, что там, на самом верху, там, где кончается человек и начинается Сад, прорастает маленький, но очень твёрдый бутон. Он пах надеждой и гнилью одновременно. И он рос.

«Я обещала найти способ, — подумала Лия. — Но не сказала, что сделаю это быстро. Сначала я узнаю, кто я теперь. Потом — что я могу. А потом...

Потом я найду того, кто посадил этот Сад.

И вырву его корни с мясом.

На поверхности дерево с глазом-плодом моргнуло. Ресницы-иглы скрежетнули, и с ветки сорвалась капля — не сока, а чего-то более густого, более тёмного. Она упала на землю, и там, где она упала, из чёрной почвы пробился крошечный росток. Белый, хрупкий, ещё не окрепший.

Росток знал, кем станет. Он знал с самого начала, с первой секунды, как семя коснулось земли. Он станет ножом. Тем самым, который Лия держала на языке. Тем, который она не использовала.

Но когда-нибудь — использует.

Где-то далеко, за пределами Ничейной земли, за холмами, покрытыми пеплом, за рекой, в которой вместо воды текла ртуть, стоял город. В городе жили люди, которые думали, что Костяной сад — это сказка, которой пугают детей.

Они ошибались. И сегодня ночью, когда Лия вырастет из земли на своих новых, костяных ногах, впервые за тысячу лет, они узнают, что такое настоящий ужас.

Но это будет не та история, которую они ожидают.

Потому что ужас — это не когда монстр приходит за тобой. Ужас — когда монстр был внутри тебя всё это время, и он наконец-то решил представиться.

Лия улыбнулась в темноте, и её улыбка состояла из сотни крошечных зубов, которых раньше не было.

— Приятно познакомиться, — прошептала она самой себе и всем тем, кто был внутри. — Меня зовут Голод.

Сад вздохнул, и этот вздох поднял волну пыльцы — золотой, обжигающей, похожей на искры. Он разнёсся над пустошью, над мёртвыми деревьями, над костями, которые ждали своего часа.

А в разрушенном Доме, среди обломков, Могильщик вдруг встал, отряхнулся и посмотрел на дыру в полу. Из неё больше не пахло цветами. Из неё пахло... домом. Тем самым, который был у него до того, как он попал в Сад. До того, как стал котом садовника, а не просто котом.

Он мяукнул. И дыра ответила ему голосом хозяйки — только странным, эхом, наложенным на тысячи других голосов.

— Иди сюда, Могильщик. Нам предстоит долгая дорога.

Кот не двинулся с места. Он был умным животным. Но через минуту, когда из дыры высунулась рука — нормальная, человеческая, с пятью пальцами и знакомой царапиной на указательном, — он всё же шагнул вперёд.

Рука пахла Лией. Только теперь в этом запахе чувствовалась ещё и глубина земли, и сладость разложения, и холод вечности.

— Хороший кот, — сказала темнота.

Могильщик фыркнул. Он не был уверен, что это комплимент. Но он был уверен в одном: жизнь, какой бы странной она ни была отныне, определённо не станет скучной.

За порогом Дома, в чёрной земле Костяного сада, начали прорастать новые цветы. Белые, с лепестками, похожими на рёбра. Они распускались с тихим, напоминающим треск костей звуком и тянулись к небу, в котором уже не было звёзд, — только одинокий глаз, который смотрел на мир сверху.

Глаз моргнул.

И тьма, которая накрыла Ничейную землю, вдруг стала чуточку светлее.

Чуточку голоднее.

И чуточку ближе, чем кому-либо хотелось бы.

Глава 4. Танцы на костях

Она не помнила, как выбралась на поверхность.

Память подвела Лию впервые за четырнадцать лет садовничества — обычно она фиксировала каждую деталь, каждый хруст кости под ногой, каждое движение мха в глазницах мёртвых черепов. Выживание в Саду зависело от параноидальной внимательности. Но те мгновения, когда её тело перестраивалось из человеческого в нечто иное, выпали из сознания, как зубы из дёсен старой ведьмы.

Она очнулась стоящей на коленях посреди Сада.

Руки — её новые руки, покрытые чешуёй из позвонков — упирались в чёрную, жирную землю. Из-под ногтей, ставших длинными и острыми, как когти, росли тонкие белые корешки. Они тянулись вглубь, соединяя её с тем, что осталось внизу, в сердце. Лия дёрнулась, отрывая их, и почувствовала, как что-то внутри болезненно натянулось, а потом отпустило.

Она была свободна.

Но свобода оказалась невесомой и пустой, как кость, из которой выскребли мозг.

Сад вокруг изменился. Она видела его по-новому — не глазами, которые всё ещё были её глазами, хотя чёрные точки в зрачках стали больше и глубже, а чем-то вроде... осязания на расстоянии. Каждая кость, каждый череп, каждый позвонок, торчащий из земли, излучал вибрацию. Лия чувствовала их возраст, их историю, их боль. И их голод, который теперь был её голодом.

Я стала ими.

Она поднялась на ноги. Новое тело слушалось неохотно — костяная чешуя на предплечьях скрежетала при каждом движении, а крылья за спиной (два тонких, похожих на сросшиеся рёбра) беспомощно болтались, не умея складываться. Они росли из лопаток, мешая нормально поворачивать голову. Лия потянулась к ним, чтобы оторвать, но пальцы, коснувшись кости, вдруг поняли: крылья — не лишние. Они — как память о том, что она теперь может быть не только на земле.

Позже, — решила она. — Сначала разобраться с главным.

Дом стоял на прежнем месте, но выглядел так, будто его не разбомбили, а состарили на сто лет. Дерево почернело, стёкла выцвели, крыша провалилась в одном месте, и из дыры торчала ветка — та самая, с глазом-плодом, который она видела в своём падении. Плод всё ещё висел, моргая длинными костяными ресницами, и следил за ней.

— Ты меня видишь? — спросила Лия. Голос звучал нормально — её голос, только с лёгкой хрипотцой, будто она прокричала весь день.

Глаз моргнул. Плод качнулся.

— Отлично, — вздохнула она. — Хотя бы один собеседник, который не лезет в голову.

Но Сад уже лез. Она чувствовала это — мягкое, настойчивое присутствие на задворках сознания. Не голос, не шёпот, а скорее фон, как шум моря, если приложить раковину к уху. Сад дышал внутри неё, и каждое его дыхание отзывалось в костяной чешуе лёгкой вибрацией.

Ты должна поесть, — пришла мысль. Не чужая — своя, но сформулированная кем-то другим.

— Я не голодна, — ответила Лия вслух, проверяя границы.

В животе тут же заурчало — не по-человечески, а глубоко, низко, как рык зверя, проснувшегося после долгой спячки. И вместе с урчанием пришло понимание: ей нужна не еда. Ей нужны... кости. Свежие. Ещё хранящие тепло жизни.

— Нет, — сказала она вслух, отступая на шаг. Чешуя на руках заскрежетала громче.

Сад засмеялся. Не голосом — всем собой. Кости задрожали в земле, мох зашевелился, и тысячи маленьких черепов, рассыпанных по тропам, раскрыли беззубые рты в безмолвном хоре. Смех был безрадостным, как у ребёнка, который понял, что игрушка сломана.

Ты — это мы, — напомнили кости. — А мы хотим жить.

Могильщик вылез из дыры в стене. Кот выглядел паршиво — шерсть свалялась, ухо порвано, в усах засохла кровь. Но он шёл к Лие, волоча заднюю лапу, и в его единственном глазу горело что-то новое. Не страх — узнавание.