Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга IV (страница 90)

- Конечно, на первый взгляд, вы говорите правильно. Кажется, что любой человек, если он не сумасшедший, непременно должен мыслить именно так. Однако враг миллионов людей, от имени которых вы говорите, не только Япония. Это дальний враг, внешний. Но есть еще и другой враг - он гораздо ближе! Это враг внутренний.

Абай, похоже, стал понимать, куда клонит Павлов, и с грустью подумал, что в чем-то он не сможет понять до конца своего друга...

- Если вы имеете в виду власть баев, аткаминеров, в конечном итоге - русскую царскую власть, то она, безусловно, не на стороне народа, но.

В этот миг Павлов перебил его и заговорил горячо и страстно:

- Не то, чтобы не на стороне, а просто враг! Враг, который рядом, самый коварный враг народа!

Сказав это, Павлов придвинулся вплотную к Абаю и, жарко дыша ему в лицо, заговорил шепотом, будто опасаясь, что доктор и Магаш, которые были поглощены своим скорбным делом в соседней комнате, услышат его. Последующие слова Павлова были преисполнены гневом и отвращением, душной мстительной злобой.

- Если эта власть потерпит поражение от столь серьезного, грозного врага, как Япония, то, несомненно, окажется в полной растерянности. А революции это только на руку, она может воспользоваться слабостью власти. Если же победу одержит империя, то она укрепится. В таком случае революция не сможет поднять головы. Она будет вынуждена угаснуть, отступить, затихнуть на многие годы!

Павлов продолжал говорить, уже не столь страстно - просто поясняя свои предыдущие слова. Он говорил о тех людях, которые сначала сопротивляются власти, говорят: «мы с народом», «против царя», «против рабства», - но потом сами становятся покорными рабами. Есть и такие господа, которые не верят в революцию, говорят, что для нее еще не пришло время. Их призывы: «Пока поддержим царя! Спасай Россию!» Вот эти-то блуждающие, со своим неприятием всякого насилия, явно наносят урон революции!

Последние слова Павлов произнес с великим гневом, и стало ясно, что этих блуждающих он ненавидит еще больше, чем своих явных врагов - власть имущих.

Но как бы там ни было, он был по-прежнему интересен Абаю, особенно восхищали воля, напор, уверенность в своей правоте его русского друга. В Павлове кипело пламенное желание незаурядного человека, который всей своей душой чуял приближение каких-то великих событий, и они, эти грядущие события, были для Федора Ивановича равнозначны всей жизненной мечте и надеждам, а этой своей мечтой-надеждой он стремился заразить близких ему людей.

Павлов не только отвлек сейчас Абая от его собственных переживаний, но своим ярким душевным светом озарил его собственную задавленную душу, придал ей сил, поэтому и сообщение доктора Станова, когда он вернулся из комнаты Магаша, Абай теперь слушал вполне спокойно.

Как говорил доктор, болезнь Магаша весьма тяжела и запущена. Никто не может обещать, что излечит ее. Пока и наука не смогла найти лекарственных средств, способных одержать верх над этой болезнью. Единственное, что можно сделать -это перевести ее в хроническую форму, с каковой люди живут довольно долго. Теперь врач видит лишь только эту цель, а достичь ее можно отменной заботой и вниманием к больному. Что и предписывал ему Станов, о чем и сообщил отцу.

Посоветовавшись с Абаем и Павловым, он повел их к Ма-гашу и произнес свое окончательное решение. Теперь нужно было хорошо одеть Магаша, чтобы он не простудился в дороге, и везти его в родные края.

Хорошие условия содержания, здоровая пища, целебные свойства кумыса - на все это вполне можно положиться, по крайней мере, достаточно надеяться. Доктор Станов будет присылать лекарства из города. Абай должен регулярно писать ему о состоянии больного. Станов пообещал, что весной он обязательно сам приедет в аул Абая, чтобы проведать и врачевать больного на месте. Абай понимал, что на такую дальнюю дорогу Станов готов пойти ради особого уважения к Магашу.

Итак, пришла пора готовиться к отъезду, несмотря на тяготы нынешней зимы. А она была настолько крепкой и настойчивой в своей морозной лютости, что теперь, перевалив за середину, достучалась уже до каждого. Сейчас и городские жители страшились уличной стужи: сначала решили не пускать в школу детей, затем и взрослые старались по возможности сидеть дома, и город в целом пребывал в растерянности и тревоге, в тишине и безлюдности на улицах..

Что же говорить о людях степи? Они уже давно ходили с обмороженными, в струпьях, почерневшими лицами. Будь то одинокие верховые, путники на санях, и особенно - медленные верблюжьи караваны, - все сетовали на неимоверные зимние мучения.

Но ехать все же необходимо... Абай собрал вместе всех родственников из аула, кто был в эти дни в городе, попросил их побыстрее завершить свои дела. Чтобы не застудить Магаша, если в степи потребуется вынужденная остановка, нужно выезжать на многих санях, всем сразу, в один день.

- В любое время может случиться буран, - сказал Абай. -Если дорогу заметет, то все сани будут по очереди прокладывать колею саням Магаша.

Те, кто слышал эти слова - аульные соседи на выезде, друзья-товарищи, - серьезно и с большой ответственностью приняли их к сведению, хотя Абай не давал распоряжений, а как бы высказывал свое пожелание. Степняки все же попросили несколько дней отсрочки. Они сами приехали в город не от хорошей жизни: озабоченные суровой зимой, должны были многое раздобыть для своих семей на базаре. Так прошли еще дни, наконец, решили: завтра ранним утром, на зорьке, многочисленные попутчики тронутся в путь с разных городских квартир.

Несмотря на тщательную подготовку, Абай был в сильном волнении. За день до отъезда к нему приехал проститься Федор Иванович Павлов.

Его большие голубые глаза так и сияли, наполняя комнату светом бодрости и деятельной душевной энергии. Казалось, что он еще не остыл от каких-то приятных встреч, разговоров, известий...

Войдя в комнату, Павлов обычно садился рядом с Абаем, но сейчас он был так возбужден, что не мог найти себе места и принялся вышагивать из угла в угол. Какитай, Дармен и Кумаш, сидевшие сейчас с Абаем, не могли не заметить более чем странного состояния гостя, который, похоже, был переполнен какими-то своими мыслями, и тотчас вышли из комнаты, чтобы тот высказал их Абаю наедине. Едва дверь захлопнулась, как Павлов подскочил к Абаю и горячо заговорил:

- Ибрагим Кунанбаевич, помните, я недавно говорил вам, что грядет война? И она началась! Причем начали ее сами японцы, решив, что войны все равно не миновать. Напали на город Порт-Артур, где расположена гавань наших военных кораблей, и захватили его. Это же потрясающий удар, прямо в морду русского царя!

Сказав так, Павлов захохотал, и потом быстро, страстно заговорил, перечисляя, как ему казалось, самые важные обстоятельства. Многих его слов Абай просто не понял, таких, как, например, «эксплуататорский класс» и «жандарм Европы», да и не до того ему было сейчас. Павлов терпеливо повторил сказанное, но уже в более простых выражениях:

- Россия давно довлеет над всей Европой, поэтому она для народов Европы и есть жандарм. Однако класс угнетателей и в Европе боится поражения России в этой войне, меж тем как трудящиеся массы той же Европы стоят за Японию. Словом, если Россия проиграет, то и вся Европа освободится от российского жандарма. Те же, кто ранее сомневался в революции, станут ее сторонниками. А если в революцию поверят множество людей, то она на самом деле произойдет!

Радость Павлова бросила какой-то отдаленный свет на опечаленную душу Абая. Революция, о которой все время говорил Павлов, была созвучна сокровенным мыслям Абая о каком-то светлом грядущем, о том удивительном времени, когда все люди будут счастливы. Как бы ни был он сейчас подавлен насущным бытием, своими печальными думами, сам светлый облик Павлова, его воодушевление озарили мрак в душе Абая. Внимая речи своего русского друга, Абай словно слышал за своей спиной шорох расправляющихся крыльев, и чей-то властный, влекущий голос звал его: «Иди! Не возись на месте - устремляйся вдаль... Придет светлая пора жизни твоей, и там, в грядущем, осуществится мечта твоя. Иди. Окрылись мечтой, тянись к ней днем и ночью, тянись неустанно.»

В последний месяц сама жизнь казалась Абаю каким-то кошмарным сном. То ему бредилось, будто он падает со скалы. Будто земля ускользнула из-под ног, и он стремительно летит на дно темного каменного ущелья. Иногда этот бред наяву сменялся на другое: он чувствовал, что барахтается в мутных волнах бездонной, бескрайней, кровавой воды. Другой раз - словно на него, зависнув, как чудовище, опускается ветреная и мглистая ночь, своей черной пастью заглатывая его. Абай оказывался то в беспросветной глубине, то в жуткой холодной грязи, то в неком безжалостном чужом мире, где нет никакого устройства, где затерялась его вера в самого себя, - и нет возврата назад, и не сойти уже с этого пути.

Участь Магаша безмерно тревожила Абая. Его каждодневная жизнь представала перед ним такой же пугающей, неразрешимой, неизлечимой, как и болезнь сына. И он видел в Павлове крылатого вестника милосердия, светлого посланника восходящей зари будущего.

Когда Павлов ушел, Абай еще долго чувствовал легкий остаток тепла. Именно некими перелетными птицами кажутся ему такие люди, как он. Люди, которые будут жить в грядущем, хозяйничать в той незнакомой жизни.