Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга IV (страница 92)

Рано утром, попив чая, заваренного еще ночью, Абай, Дар-мен и Баймагамбет сели в сани, запряженные парой коней, и спорым ходом доехали до двухэтажного дома Сулеймена, где квартировал Магаш. Расположенный сразу за базаром, дом этот и стал местом сбора каравана: со двора, поскрипывая на свежем снегу, вереницей выехали шесть саней. Последние сани закрывала большая, толстая кошма, поверх нее лежала еще одна кошма, поменьше. Это были сани Магаша.

Заметив Абая, кучер головных саней натянул было поводья, останавливаясь, но Абай, указывая в сторону городской заставы, откуда начиналась санная дорога в родные места, скомандовал:

- Не останавливайтесь! В путь!

И потянулась вереница саней к окраине города, минуя серые жилища жатаков слободки, взяв в середину каравана тяжелые сани Магаша...

Восходящий день обещал быть морозным, как и все прочие, вот уже много недель подряд. Сильный, порывистый ветер свирепствовал по всему тракту, с жутким гулом завывая в придорожных кустах и пронизывая путников холодом до костей.

3

Эта зима, с самого начала обрушившая на землю тяжкие снега и лютые холода, превратила степь в сплошное белое яйцо, пролежавшее под хмурыми небесами до самого марта. Снежный покров к весне оставался все таким же сплошным, не тронутым, слепил глаза и, выглаженный до блеска зимними буранами, застыл твердой заледеневшей скорлупой. Под толстыми сугробами была погребена прошлогодняя трава подножного корма.

В иные хорошие времена в марте месяце, к его середине, земля уже оттаивала где-нибудь на пригорках, днем степь дышала обнадеживающим теплом. А нынче не было еще никаких признаков прихода весны. Только смертная тень джута надвигалась на аулы.

Некоторые многолюдные аулы ощутили беду еще в декабре, когда небывалые снега обрушились на землю, неделями дул буранный ветер, выравнивая ровные лога и глубокие овраги сплошными сугробами. У хозяев к весне закончились запасы сена, скот начал гибнуть. Кое-где и люди начали умирать с голоду.

В загонах для скота, по углам, у глинобитных стен лежали наваленные друг на друга трупы павших овец, коров. По окраинам аулов зловещими горками громоздились околевшие верблюды - слабый молодняк и оголодавшие, вконец истощенные самки. Взрослые же матерые самцы уцелели, кормясь колючками чингиля и караганником, мощными ногами разрывая сугробы и добираясь до верхушек кустов. Днем они самостоятельно разбредались по окрестностям аулов, к ночи возвращались в теплые загоны. Степняки ценили этих животных, самых неприхотливых в еде, выносливых, стойких и совсем не сложных в уходе за ними.

Еще от далеких предков идет поговорка: «Верблюду стоит всего шесть раз наполнить себе рот, чтобы насытиться». В аулах остались в живых одни только сильные атаны - холощеные верблюды-самцы. Джут унес всех ослабевших овец и весь молодняк - жеребят, телят. Тех баранов, что остались еще в живых, хозяева подкармливали незначительными запасами соломы, сена. На подворьях оставались по одной, две лошади для обихода, остальных лошадей отогнали на дальние пастбища. Не имея о них никаких сведений, бедствующие люди сильно тревожились, но хранили в душе последнюю надежду, что лошади целы и вернутся к ним. О них только и могли с живым чувством говорить кочевники в эти окаянные дни.

- Нет, кони легко не поддаются джуту!

- Лишь бы трава осталась на земле - лошадь копытами раскидает снег, по брюхо вроется в сугроб, а до корма доберется! На добрую лошадь вся надежда!

- Стоит ей только найти траву под сугробом, лошадь не уйдет, пока не выест корм. Пусть даже закружит снежный буран!

- Е, какая скотина может сравниться с лошадью? Она как человек, у которого в руках топор и кайло.

Нынешний джут принес и для лошадей немалый урон, намного сократив их поголовье. До людей, живущих в горных аулах, и до жителей низин доходили в эти дни тяжелые вести. Начался массовый падеж коней в отгонных табунах. На пастбищах в урочище Сырт, где было сосредоточено особенно много табунов, конюхи не уберегли лошадей в затяжные, сильные бураны, кони разбежались. И повсюду в степи стали находить их замерзшие трупы. Одни заблудились во вьюге, ослабели и пали, другие сорвались с высоких скал и разбились о валуны.

Ходили слухи, что от табунов с тысячу и более голов оставалось целыми голов по сто-двести. И те были явно обречены на гибель от голодной смерти. Если стихийное бедствие не прекратится, похоже, останутся в живых одни лишь табунщики.

Не многим лучше обстояло и с бедствующими людьми аулов. Страшную кару черного джута разделили они наравне со своей скотиной. Ползая по сугробам, разгребая снег руками, люди с обмороженными черными лицами, с потрескавшимися губами, собирали верхушки камышей и колючего чингиля, чия, чтобы протопить свои выстывшие жилища. И трудно было отличить мужчин от женщин, ибо все они потеряли свой прежний облик, выглядели одинаково страшно со своими потухшими, безразличными глазами, с изъязвленной кожей на руках, с глубокими морщинами и впадинами голодарей на скулах, - отстраненные от жизни кочевники, одичавшие от голода и холода, покорно проходящие еще через одно смертное испытание джутом.

Кочевники степей говорили: «Джут - о семи братьях», что означало: пришла эта беда, ожидай еще семь бед. От простуды многие женщины болели горячкой, после которой они за одну зиму превращались в немощных старух. Стойкий, лютый холод сопровождал старшего брата. У людей кончилось зерно, съедены были все заготовленные продукты питания - голод был другим братом джута... Кочевники, обычно ездившие в город в случае необходимости, сейчас, в силу утраты почти всех верховых лошадей, оказались запертыми, как в ледяном зиндане, на широких просторах своей родной степи - одиночество, беспомощность обреченных убивали не хуже холода и голода. Из-за ледяных ветров, лютых морозов, обвальных буранов прерывались сношения не только у степи и города, но и аула с аулом, стойбища с зимником. Разбросанные по укромным низинам, ущельям, на горных подолах, прятались в своих неприглядных темных зимниках бедствующие кочевники, словно сурки в норах. Они были забыты Богом среди снежных просторов, оторваны от внешней жизни людей. И настала такая пора, о которой сами кочевники говорят: «Кобчики летят в одну сторону, птенцы кобчиков - в другую». Что значило: каждый спасается сам по себе, надо разбредаться по сторонам.

Так и происходило: привязав маленьких детишек за спину, взяв в руки посохи, голодающие люди пошли по дорогам, надеясь, что где-то в другом месте кто-нибудь да поможет им не погибнуть в этом страшном, холодном мире.

Последний джут и мор людей от голода и холода народ назвал годом Великого бедствия, годом белого зайца, а после вспоминал о нем, как о годе страшной общей беды, которая никогда не забудется. Этот март увековечился в памяти людей как самая мрачная, многочисленная по человеческим жертвам, черная пора джута.

Все эти беды и напасти, падеж скота, коснувшийся почти всех, не миновали и хозяйства Абая и его близких людей. Отгонные табуны, отправленные им в отдаленный край Ажы, также не избегли всеобщей участи. Осенью Абай, Магаш, Ка-китай объединили свои табуны, присоединили к ним небольшие косяки старых добрых соседей и создали совместный большой табун примерно в тысячу двести голов. Смотреть за лошадьми на отгонных пастбищах были назначены шестеро табунщиков, из них один был приставлен к приданным табуну коровам и к тому же должен был стряпать на всю бригаду конюхов. Главный табунщик Алтыбай, не без тайного расчета, назвал свой передвижной кос «станом Абая». И в середине зимы, услышав от знающих людей, что в краю Ажы была осенью хорошая трава, Алтыбай решил направить туда свой подопечный тысячный «косяк Абая». Замысел удался, ибо в краю Ажы, как только услышали, что это кони из табунов Абая, сразу разрешили их пасти на своих землях. Ибо в Кы-зылмолинской волости, к которой относилась земля, люди хорошо знали Абая - и охотно предоставили его лошадям свои просторные пастбища, покрытые снегом. У самих людей края Ажы своих коней было немного, и никакого урона не могли нанести им табуны Абая. Тем более, что он известил хозяев: им хорошо заплатят за разрешение на тебеневку. Табунщики передали людям Ажы несколько упитанных лошадей, а также жеребца-производителя.

Несмотря на стойкие морозы и снегопады, державшиеся весь февраль, «стан Абая» претерпел не очень много потерь, сумев продержать табуны на подножном корму. Однако за середину февраля начались и у Алтыбая падежи скота. Видимо, лучшие участки с травою были съедены. Сразу погибли исхудавшие жеребята-сосунки, в возрасте от пяти месяцев и до года, а также несколько молодых, не очень крепких кобылиц по третьему году. Все они пали, не выдержав холодов и от сильного истощения.

Вдруг ко всему этому добавилась еще одна беда. Совершенно внезапно прошли сильные ночные дожди с мокрым снегом, а наутро вновь навалились холода, - и снег превратился в ледяную корку, которою накрепко сковало всю землю на пастбищах. С этого времени джут взялся нешуточно. Сразу начались выкидыши у жеребых кобыл. Алтыбай решил тогда срочно покинуть край Ажы, уйти куда-нибудь еще дальше. Но приехал из аула Какитай, распорядился: «Немедленно откочевать с табунами обратно на Байгабыл, к стану Абая - Акшокы». И после этого, испытывая тягостные лишения, табун Алтыбая целый месяц добирался назад, к подножию Акшокы.