Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга IV (страница 85)
Вместе с гостем в комнату вошли Дармен и мулла Хасен, все трое были в сапогах, их тусклый блеск сразу померк от влажной морозной дымки. И Абай, и Айгерим, готовившая чай, были в легкой домашней одежде, оба вздрогнули от хлынувшего в дом холода, Айгерим даже придвинулась поближе к мужу, будто желая согреться...
Холод на дворе был действительно ужасный, гость принес с собой его малую частицу, которая была, все же, слишком значительной, даже для такой большой, жарко натопленной комнаты.
Влажный пар покатился клубами по полу, окутывая новые черные сапоги путника, меж тем как лицо его было забрано инеем, будто его с головою, вместе с тымаком, окунули в воду и выставили на мороз. Единственное, что поначалу бросилось в глаза Абаю на этом, казалось, и впрямь покрытом коркой льда лице, была окладистая заиндевелая борода.
По этой-то бороде да и по голосу, хотя слова приветствия, слетевшие с окаменевших губ, прозвучали невнятно, Абай и узнал этого человека. Поначалу поздоровавшись с сомнением, почти наугад, он все больше, по мере оттаивания усов и бороды полузамерзшего человека, различал знакомые черты Альпеи-ма, пожилого шакирда, который уже полностью обозначился, когда снял свой старенький тымак из черной мерлушки с серым, выцветшим верхом, - теперь вообще казавшийся сшитым из снега и льда...
- Уай, Альпеим, неужто это ты? - обрадовался Абай и, хорошо зная обстоятельства его жизни, добавил: - Ну, как твои дела - до сих пор изучаешь наху или нашел себе более достойное занятие?
Альпеим, долгое время не в силах совладать с околевшим языком, наверное, превратившимся в твердую ледышку, - наконец с довольной улыбкою ответил:
- Оставил я свой наху, Абай-ага! И все по тому вашему совету. Теперь вернулся в родные места и на Такыре занимаюсь ремеслом моего отца. Стал, как вы сказали тогда, «настоящим человеком земли».
- Барекельди! - воскликнул довольный Абай и позже, дав гостю несколько отогреться за чаем, принялся расспрашивать его.
Ехал Альпеим из города, где был по хозяйственным хлопотам: значительную часть своего урожая размолол на мельнице, продал половину на базаре, другую - вез теперь домой в мешках, уже мукой. За вырученные деньги накупил на зиму продуктов: сахара, чая, также кое-какой одежды и прочих мелочей.
Абай был доволен Альпеимом, а сам Альпеим - тоже очень доволен собой: ведь сейчас он пожинает плоды своего труда на земле, будучи в значительном выигрыше по сравнению с голодающими кочевниками степи, которые не желают обременять себя такого рода деятельностью, как хлебопашество...
Абай и сейчас похвалил Альпеима перед своими домочадцами, отчего тот возрадовался и повеселел, с еще большей охотой отвечая на вопросы. По всему было видно, что он разумный, обходительный джигит, к тому же - весьма и весьма языкастый. Таким он раньше вовсе не представлялся.
- Все о скоте спрашивают, о нем пекутся, - заметил он, - а я вот думаю, как бы не пострадали люди!
Оказывается, он хорошо разузнал о положении аулов, расположенных ниже и выше по течению Иртыша, о чем и рассказал подробно. Люди из Шоптигак, Жоламан, Ожерке, Байгели-Шагала, Карашолак, Кенжебай, Жалпак - целыми толпами подались в город в поиске работы и пропитания.
- На базаре все подорожало, - подтверждал Альпеим слова Абди, - потому что и у торгашей скудеют запасы. У крестьян, что живут в окрестностях города, в этом году случился неурожай. Аулы, что стоят вдоль дорог, больше не принимают караваны, даже не разрешают сварить еду из собственных продуктов, так как запас дров у всех самый малый, не говоря уже о сене для чужих лошадей. А мороз все крепчает. В последние дни опять разыгрался сильнейший буран - это в окрестностях Кушикбая и Мукыра.
Слушатели поежились от слов Альпеима о морозе, чье холодное дыхание, казалось, вошло в дом вместе с ним.
Вот уже и второй человек говорил то же самое, и, так же, перейдя к хорошим вестям, принялся рассказывать о чрезвычайном съезде, проходящем в городе. Память у него была хорошая: он замечательно передавал слова людей. С удовольствием глядя на Абая и Айгерим, гость начал расхваливать Магаша:
- И от жителей города, и от участников съезда, что приходили со своими спорными делами, не раз мне приходилось слышать, что Магаш, мол, опережает всех, справедливо отличая белое от черного! Ростом неказист, говорят, лицом бледноват, но одарен крепким умом.
Абай спросил: точно ли он слышал все это своими ушами, на что Альпеим ответил весьма красноречиво:
- Я задержался в городе на два дня, как только управился со своими делами, чтобы просто побыть среди людей. Притворившись жалобщиком, пришел на чрезвычайный съезд. И вот что я там услышал...
Все домочадцы замерли, ожидая, что Альпеим непременно расскажет нечто интересное. Тот начал так:
- Как известно, из шести уездов на чрезвычайный приехали около ста биев, разместили их в пяти-шести домах. Среди них оказался и Магаш. У каракесеков есть некий проныра Кали. Сам он говорил, что однажды сидел рядом с вами, Абай-ага, и участвовал в общем разговоре.
Альпеим посмотрел на Абая, тот кивнул, давая понять, что помнит такое. Рассказчик меж тем продолжал:
- Этот Кали намного старше Магаша, и он, оказывается, пользуется немалым авторитетом. Считается одним из четырех биев Семипалатинска. И вот, я своими глазами видел, как перед Кали сели двое уаков со своими спорами. Они раньше были тамырами, всем друг с другом делились. Случилось так, что они поссорились, наверное, не выдержав взаимных просьб и обещаний. Вот и пришли к бию со своим спором.
- При чем же тут Магаш? - не вытерпел Абай.
- Да ведь он присутствовал тут же, - пояснил Альпеим, -когда Кали сначала слушал их чрезмерно долго, затем пытался примирить, прилагая немало усилий, а те упрямились. Тогда Магаш учтиво заметил: «Кали-ага, неужто так сложно найти решение этому спору? Если разрешите, то скажу я». И вправду, говорит: «Были побратимами - дарили имущество от всего сердца. Но дар сердца не долг - не возвращается! Почему бы вам не решить таким образом этот спор? Почему бы впредь нам не придерживаться подобного порядка и в других схожих случаях?» При этих словах пятнадцать биев, обвешанных пятнадцатью медными знаками, одобрительно загалдели, закивали головами. Я сам свидетель, каким находчивым был ваш сын Магаш в тот день!
Абай был настолько же польщен, насколько и удивлен. Он обратился к Дармену:
- Е, это для меня что-то новое. Неужели наш Магаш так и сказал?
- Это же слова настоящего акына! - радостно засмеялся Дармен. - Так мог сказать только он, Магаш!
Альпеим меж тем продолжал свой рассказ:
- Выслушав Магаша, бий Кали не скрыл, что сердится на джигита, который прервал его, не позволив ему высказать собственное решение. Вот и говорит Магашу с издевкой: «Голубчик, ведь ты похож на ягненка, рожденного от барана! С какой стати ты выскакиваешь вперед? Я же старше тебя». Магаш тут же шутит в ответ: «А вы не принимайте во внимание мои слова, если они ничего не стоят! Говорят же: двум ревнивцам в одном ауле не ужиться». Кали в ответ молчит, но другие бии ждут, готовые ловить каждое его слово, к тому же все они - сами скорые на язык. Вот один, сидевший поодаль, бий рода Бура, ровесник Кали, так и не дождавшись ответа, отпускает шутку в его сторону: «Еще говорят, Кали-ага, что лису в горах изловит борзая с низины. Хорошую подножку подставил вам мальчик Магаш!» Кали не знает, что ответить, и сидит молча, а Магаш, дабы старик не волновался так, утешает его: «Кали-ага, в шутке нет мести, как в сплетне - границ. Потому и не сердитесь!» Этим он опять смешит всех вокруг и смягчает обстановку. Кали же, несколько придя в себя, набрасывается на того бия, своего ровесника, что задел его: «Как на безобразном лице иногда сияют красивые глаза, так и уста глупца могут порой изрыгнуть истину.
За все двадцать дней, что мы здесь сидим, мне ни разу не пришлось услышать от тебя хоть одно дельное слово, что помогло бы залатать порванное, связать разорванное. Вот и пришлось обратиться за помощью к моему младшему брату Магашу, а ты, похоже, с нетерпением ждал этой минуты!» Таким образом Кали успешно вышел из весьма затруднительного положения и поставил подножку тому бию... Вот так мне и пришлось видеть собственными глазами, как Магаш взял верх над почтенными пожилыми биями! - закончил Альпеим свой долгий рассказ, и слова его одарили Абая безмерной радостью.
Спустя неделю в Аралтобе остановился еще один путник, который, наряду с другими городскими вестями, привез письмо от Магаша. Это был далеко не чужой Абаю человек - мулла Самарбай, который возвращался из Семипалатинска.
Высокого роста, худой, с красивыми глазами и прямым носом, с коротко подстриженными рыжими усами - Самарбай, несмотря на свою молодость, считался весьма образованным муллой. Он был выходцем из соседнего жатака рода Мамай, одним из детей-сирот, которых Абай сам отдавал в учебу лет пятнадцать-шестнадцать назад.
Вот уже три года Самарбай учил детишек в ауле Акшокы, став Магашу младшим братом. Он славился красивым почерком, страстно любил книги и вообще - был способным молодым человеком, прекрасно понимающим, что русское образование сейчас не менее ценно, чем мусульманское.