Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга IV (страница 78)

Второй Кунанбаев, Жалел, - сын Какитая. Лицом эти двое друг на друга похожи не были, но что-то общее в них все же прослеживалось: оба двенадцатилетних подростка имели не по годам суровый вид.

Широкий лоб Жалела, казалось, был специально создан для узких, как щели, глаз. Эти маленькие раскосые глазки изрядно заплыли жиром, их уголки были вздернуты, а нависшие веки закрывали ему обзор почти наполовину. Нос у мальчика маленький, зубы - мелкие и редкие, ее лицо калмыцкого типа.

Вислогубый сын Азимбая - Ныгмет пошел внешностью в мать: казалось, что его толстая нижняя губа и мохнатые брови вечно выражают надменное отвращение к кому-то. Кожа лица Ныгмета была серовато-смуглой, и это также отличало его от других, розовощеких детей. Его глаза смотрели зорко, часто кидаясь из стороны в сторону, будто бы постоянно ища повод для ссоры.

Жили оба мальчика в доме у русских, и это ощущалось сразу: за два года они значительно преуспели в русском разговорном языке.

Взяв с собой двоюродных племянников, Абай не стал уделять им особого внимания, зато много разговаривал с сыном Даркембая - юношей Рахимом. Раньше, когда Рахим только что поступил в Городское училище, Абай подшучивал над ним:

- Надо же! Ты так поздно пошел учиться, что кажешься отцом своим маленьким соклассникам!

Абай и сейчас пошутил по этому поводу:

- Ну а теперь, в третьем классе - подросли твои товарищи, те самые русские детишки, что называли тебя отцом?

Рахим хорошо знал Абая, относился к нему, как сын, поэтому свободно шутил с ним. Даже когда над этой шуткой вместе с Абаем засмеялись сидящие в доме дети, это нисколько не смутило его. Ответная шутка была под стать словам Абая:

- О чем тут говорить, Абай-ага! За три года они сами выросли на загляденье, стали настоящими джигитами. Это и спасло меня. Когда поступил в подготовительный класс, все соклассники еле достигали моего пупка. Играя с ними на перемене, я выглядел верблюжонком среди несмышленых ягнят!

Абай громко расхохотался, весьма довольный ответом парня... Затем он захотел послушать стихи на русском языке, как их прочтут Асан и Усен. Последнего он попросил прочитать наизусть стихотворение, недавно заданное учителем: это оказалась басня Крылова «Осел и Соловей».

Усен читал неважно, ошибаясь в ударениях. Абай останавливал его и мягко, по-отечески журил:

- Апырай, Усен! Я русской грамоте в тридцать лет научился, и то лучше тебя говорю. Наверное, вы с Асаном вначале хотите обучиться по-мусульмански, а уж потом взяться за русский язык?.. Хорошо, расскажи-ка лучше своими словами, что делали Осел и Соловей?

Оказалось, что Усен даже не понял многие слова этой басни, да и содержания ее толком не знал...

Усен весь покраснел от стыда. Ныгмет и Жалел презрительно засмеялись, но мальчишка так и не смог толком ответить Абаю, по какому делу встретились Осел и Соловей.

- Ойбай, Усен! - воскликнул Абай. - Тебе, как я вижу, помощь нужна. Обязательно что-нибудь для тебя сделаю!

Затем он расспросил Максута и Асана, что они заучивают в школе. Оказывается, им задавали басни Крылова «Слон и Моська», «Стрекоза и Муравей», да и «Осел и Соловей» также.

Свое обещание помощи Усену Абай, конечно же, не забыл.

На торе другой комнаты в доме Карима для детей приготовили постели. Баймагамбет лег среди них так, что Аскар и Максут оказались по обе стороны от него. Абай дал им совет:

- Ребята, вы знаете, стоит открыть рот нашему Баке, как тотчас польется сказка. Попросите-ка его рассказать!

Абай стоял в ногах постели, с любовью глядя на детей, как они ворочаются, укладываясь поудобнее, и радостью переполнялось его сердце. Когда погасили лампу, дети еще долго слушали сказки Баймагамбета, играя, смеясь и пугая друг друга в темноте.

Абай остался в своей комнате один и немедленно принялся выполнять обещание, данное Усену. Именно в эту ночь он перевел на казахский язык басню Крылова «Осел и Соловей», а утром, когда дети сели за чай, сказал Усену:

- Ты смотри в свою книжку на русском языке, а я прочту на казахском. Дети, слушайте, как встретились Осел и Соловей!

И Абай четко, внятно прочитал перевод басни, над которым трудился до зари.

Начиная с этой ночи, будучи всю зиму в городе, в первые месяцы тысяча восемьсот девяносто девятого года Абай перевел немало басен Крылова, чтобы их могли заучить Усен, Асан, Рахим и многие другие ребятишки...

3

На этот раз Абай приехал в город по особому вызову. В середине зимы, в наступивших сумерках сани, запряженные парой лошадей, въехали во двор Кумаша. Встретив у крыльца, отряхнув снег с шубы Абая, хозяин провел его в дом, поселил его в просторную комнату на втором этаже.

О причинах своего неожиданного приезда Абай не мог ничего особенного сообщить Кумашу, кроме того, что к нему в степь пришло короткое приглашение. Сидя за чаем, Абай только и сказал:

- Кумаш, возможно, ты знаешь об этом деле даже больше, чем я. Слышал ли ты, - но мне сообщили, что городские казахи и татары собирались на какой-то сход. Говорят, обсуждали вопрос единения мусульманских народов вокруг общей религии. И решили теперь пригласить по этому поводу людей со всего края. Вот и до меня добрались. Ну, я и решил поехать.

Еще до начала чаепития Баймагамбет внес в дом большой сундук и две туго набитые дорожные сумы. Показав рукою на них, Абай сказал Кумашу:

- Ты же знаешь, - это книги. Хочу, как всегда, обменять их и увезти с собой. Сундук и коржуны наполним новыми книгами, чтобы хватило нам с Баймагамбетом на все лето! Скажу тебе честно, что это главное, за чем я и приехал в город.

Сейчас в доме Кумаша других гостей не оказалось. Хозяин был родом из Коканда, но дружил со многими казахами, не только с Абаем. Городской торговец, словно степной караванщик, встречался и имел знакомства с разными людьми. Кокандец, его жена и сын Алимкан, часто разъезжающие в степи по торговым делам, по внешнему виду и по обиходной жизни ничем не отличались от местных казахов.

Кумаш получил мусульманское образование. Он знал стихи Абая, переписывал их в сшитую книгу и хранил у себя дома. Также он был почитателем Баймагамбета-рассказчика и относился к нему тепло, как к родственнику.

Когда Баймагамбет приезжал с Абаем или один, Кумаш с превеликим удовольствием уединялся с ним и слушал его рассказы и сказки. И на этот раз, когда были занесены сундук и коржуны с книгами, Кумаш полушутливо, изысканно обратился к Баймагамбету, выражая этим свою почтительную просьбу:

- Книги из города, побывав в степи, возвращаются, я вижу, назад! Баке, думаю, ох, как много романов и повестей рассеялось по степи! А теперь - неужели они так и пройдут, туда и сюда, словно караваны, мимо человека, не умеющего даже их прочесть? Но, может быть, раскроются некоторые их страницы и заговорят вашими устами, Баке?

Абай с улыбкою смотрел на Баймагамбета, как бы говоря: спрашивают не у меня, а у тебя, что ты скажешь в ответ? Бай-магамбет весьма невозмутимо ответил, что он с дороги не чувствует усталости и, пожалуй, после чая сможет устроиться где-нибудь поудобнее да рассказать одну интересную вещицу.

- Пусть это будет данью вашему гостеприимству, - сказал он. - Ведь с завтрашнего дня мы станем, считай, хозяевами вашего аула, потому что вам не будет больше покоя, - станут

приходить слишком много людей. Не буду спорить - вы оказались правы, в самый день приезда попросив меня рассказать что-нибудь. Рассказывать есть что! Книга называется «Князь Серебряный», написал ее один большой русский эфенди. - Так начал Баймагамбет пересказ романа Алексея Толстого.

В эту ночь Абай не видел никого из посторонних людей. Ку-маш кое-что слышал о том деле, по которому приехал Абай, но ни с кем из подлинно сведущих людей еще не разговаривал об этом. Поэтому добродушный, приветливый хозяин не стал особенно распространяться, сказал лишь коротко: «Про это многие говорят, но я знаю лишь то, что слышали и вы, не больше того». И ночь была полностью отдана «роману» Баймагамбета, а городские новости были оставлены до утра.

На другой день, хорошенько выспавшись, гости проснулись поздно, чай пили уже в обеденное время. Когда чаепитие завершалось, пришли в дом первые посетители, узнавшие, что в город прибыл Абай. Явились два человека, отдать ему салем.

Один из них, высокий, дородный, с провисшим под лохматой бородою вторым подбородком, был акын Кокпай. Второй, низкорослый, коренастый, с плоским рябоватым лицом, с подстриженной бородкой, джигит по имени Альпеим являлся представителем рода Кокше. Хотя оба давно были знакомы Абаю, теперь он смотрел на них с превеликим удивлением. Пока шли они от порога до тора, Абай не отрывал от них изумленного взгляда. Прежде всего поражал их новый облик, удивляло их одеяние.

А ведь оба были казахи из его родного края! Кокпай даже был когда-то близок к Абаю, входил в его круг акынов, - но тогда он не носил татарский борик в виде горшочка, из куньего меха, с верхом из зеленого сукна. И на нем не было бешмета с прямыми подложенными плечами, сшитого татарским портным. Поверх же бешмета надет пестрый шелковый чапан, какой носят щеголеватые городские муллы. На ногах кожаные калоши-кебисы, с острыми загнутыми носами. Вошедший вместе с ним Альпе-им был тоже одет по-городскому, также в портновском изделии - наряжен как шакирд, послушник медресе. Кокпай теперь назывался халфе главной мечети, а второй тобыктинец уже несколько лет корпел над книгами в медресе при этой же мечети. Несмотря на то что Альпеиму было немало лет, Кокпай привел его в мечеть, и он стал великовозрастным шакирдом.