Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга IV (страница 77)
Зная, что сын будет упрекать ее, она сидит, не смея слова вымолвить, но при такой дерзости не сдержалась: «Апырай, что это ты мелешь, на самом деле!»
И тогда Даулеткельды, удивленно уставившись на мать, тут же сочиняет:
Ну зачем тебе стригун?
Ну твое ли это дело?
Поздно ты взялась за ум, Стать богатой захотела87.
Услышав такие стихи, мать кричит: «Прочь, окаянный, паршивый пес!»
Тотчас хватается за кочергу, лежавшую возле очага, бросается на сына, тот убегает.
- Вот и крикнул матери, уже на бегу, - невозмутимо завершил Даулеткельды свой рассказ, - чем это не «Сегиз аяк» Абая? Это же ведь точь-в-точь, как «Сегиз аяк»!
Даулеткельды говорил все это с самым серьезным видом, и Абай оценил виртуозное мастерство рассказчика: бесстрастно передавать самые умопомрачительные вещи. Такой незаурядный балагур был под стать самому Алдару-косе!
Даулеткельды знал некий особый секрет... Бедность уже давно довлела над ним, как и над многими жителями жатаков Байкадам-Сапак, Жоламан, поселков Байгели-Шагала и Затона, где он частенько бывал и заставлял смеяться плачущих, таких же обездоленных, как и он сам. Успокаивая, утешая, придавая веры в собственные силы, смеясь даже и над самим собой, безудержным весельем боролся он с невзгодами близких людей. Это и был его секрет, сила искусства, которым он брал верх над любыми жизненными лишениями.
Заметив, что Абай слушает с улыбкой, с большим интересом, Сеит попросил Даулеткельды прочитать стихотворение, сочиненное им в Байгели-Шагала. Тот исполнил его просьбу без робости и смущения, но прежде рассказал, при каких обстоятельствах эти слова родились на свет:
- Принято, что в день айта человек должен побывать в сорока домах. Вот я и решил походить, посчитать всех бедняков жатака Байгели-Шагала. Думаю, неужели не отыщется в жата-ке сорока бедняков? Перешагиваю через высокий порог одного дома, вдруг поскользнулся и как шлепнусь наземь! Видать, там дитя обмочилось, прямо на пороге. И вот, падая, в полете, успел зацепить дверь и отворить ее. Надо сказать, что у этого жалкого дома было выбито окно, и вместо него натянут бычий пузырь. Так вот, в тот момент, когда я дверь распахнул, пузырь этот от сквозняка и хлюпнул со странным таким звуком - «ух!» Тогда же, лежа у этого порога, я и сочинил следующие стихи:
Дверь откроешь - скажет «ах», А окно ответит «ух», Коль не тверд ты на ногах, Здесь как раз испустишь дух88.
Даулеткельды стал уже сам такой легендой среди своего круга, что рассказы о нем передавали и другие люди, причем -что подтверждает значимость Даулеткельды - рассказывали о нем в его же собственном присутствии. Так, просмеявшись над прочитанным стихотворением, Абен сам взялся поведать историю, происшедшую с Даулеткельды...
Однажды Даулеткельды пришел выразить соболезнование по поводу смерти зажиточного аксакала, имевшего немалое поголовье овец. Дело было в Байкадам-Сапака. Умерший бай был человеком особого склада: возможно, он не видел никакой разницы между людьми и скотом, посему, наверное, и построил свой зимник так, что во дворе помещения для людей чудным образом перемежались с загонами и сараями для овец.
Выразив свое соболезнование, Даулеткельды выходит наружу и видит: прискакал и скатывается с седла некий пожилой, массивный туловищем бай. Плотно зажмурив глаза, повисает на плечах Даулеткельды и орет:
«Ойбай, родненький! Ойбай, дорогой мой! Куда же ты ушел, ойбай, кормилец?»
С этими истошными воплями, не размыкая глаз, страдающий бай рвется в дом покойного. Тут Даулеткельды берет его под руки, но заводит не в дом, а в темный загон для скота, сам прячется в углу - посмотреть, что же будет. И вот, этот страждущий бай шарит вокруг себя, стукается то в одно, то в другое бревно, ищет покойника.
- Изрядное время, - закончил Абен, - вопил, ревел и мычал этот бай в загоне для скота, словно сам был скотиной, а люди во дворе так и думали: скот по умершему хозяину там скорбит!
О недавней своей проделке, по просьбе слушателей, Дау-леткельды рассказал сам.
В пору последней оразы он возвращался из города и к вечеру решил спешиться в ауле одного бая. Благочестивый хозяин предложил ему разговеться. Надо заметить, что Даулеткельды не придерживался поста, ел и пил с самого утра все, что хотел.
В том ауле были и другие гости, городские торговцы, хорошо знавшие Даулеткельды, они-то и сговорились подшутить над ним. Перед трапезой, собираясь читать намаз «яшык», окружают его и говорят: «Будь имамом!» Тот хочет отказаться, но они якобы всерьез выставляют его вперед, будто настоящего имама, а один плутоватый торговец начинает суетиться, играя роль азанши89. Даулеткельды пожимает плечами и говорит: «Ну, раз так, то попробую...»
Принялся читать агузы, затем перешел к алхамды90. Читал поначалу громко и четко, главное - правильно, но к концу перешел к бессмысленному, невнятному бормотанию: «Албисинэ лямге секин-аль, хисынха-альха, мемге секин-альхам, далтурду-альхамду.»
Все повторяют за ним без зазрения совести, но в итоге не выдерживают и падают от хохота на молитвенные коврики.
Эту историю Даулеткельды также рассказал с самым серьезным видом, к великому удовольствию слушателей.
Абаю так понравился этот человек, что после первой же встречи он взял его с собой, и несколько дней они вместе ходили по гостям и веселились. Даулеткельды был не просто шутником и балагуром. Он наизусть знал стихи, песни Абая, часто и много читал, исполнял их перед людьми. Самому Абаю казалось, что он впервые слышит собственные песни - так необычно, играючи, с неизменным своим серьезным видом исполнял Даулеткельды и «Игривая телом», и «Тот, кто заблудился, видит впереди простор пустой». В его устах стихи Абая, казалось, приобретали новый смысл, становились будто бы даже духовно богаче. Новый друг никогда не отказывал в просьбе рассказать что-нибудь и во всем держал себя на высоте.
Несколько раз по вечерам Абай специально встречался с детьми разного возраста, учащимися русских школ. Одну из таких детских групп субботним вечером он привез в дом Карима. В просторной кошевой повозке помещалось три-четыре человека, и Баймагамбету пришлось обернуться два раза.
Ребята были разного возраста, и с каждым Абай говорил особо, после вечернего чая расспрашивал о его классе, о домашних заданиях, о заученных стихах. Спрашивал о разных вещах и Баймагамбет.
Дети отвечали, нисколько не стесняясь и не робея, так как не раз уже виделись с Абаем у него в доме.
Девять юных джигитов, одетых в школьную форму, подпоясанные ремнями, вовсю старались ответить на вопросы взрослых. Самым старшим из них был Рахим - сын Даркембая. Ему уже исполнилось девятнадцать лет. За ним следовал Асан -четырнадцати лет. Это был внук старухи Ийс, оставшийся, как и Усен, сиротой после смерти пастуха Исы. Первое время они были питомцами Дармена: он окружил их вниманием и заботой, словно своих птенцов, затем Абай отдал их учиться в городскую русскую школу.
И Рахим, и Асан, а также двенадцатилетний Усен ходили в так называемое пятиклассное Городское училище - русскую школу по ту сторону Иртыша. Сейчас, согласно заявлению на имя степного генерал-губернатора, все трое получали стипендию. Вообще-то эта стипендия предназначалась для казахских детей, обучающихся в русских школах, и дополнительно к налогу на очаг собиралась в казахских волостях. Стипендия назначалась не каждому учащемуся, но этим, троим сиротам, повезло: они получали ее.
Четверо мальчишек носили черные костюмы с желтыми пуговицами - форму школы-интерната, открытой в слободке для детей городской бедноты. В интернате они обучались и жили. Двое из них были девятилетние сыновья рабочих Затона - Сеи-та и Абена. Они так и называли себя, если их спросить: Сеитов Аскар и Абенов Максут. Последний был большеглазый, русоволосый, с продолговатым лицом парнишка. Еще двоим, самым маленьким, исполнилось по восемь лет: внуку Дамежан - Жа-бикенову Мурату и младшему сыну лодочника Сеила - Шаке-ту. Курносые, маленького роста, одетые в единую форму, эти четверо детей смахивали на ягнят-погодок. Они еще не успели отпустить волосы, были чистыми на лицо, упитанными и румяными. Казалось, будто бы их, словно жеребят по осени, остригли в один день. Все они были веселыми, смешливыми, подвижными.
Двое же мальчишек, толстых и смуглых, значительно отличались от других как внешностью, так и одеждой, потому что происходили далеко не из бедных семей. Это были двенадцатилетние Ныгмет и Жалел Кунанбаевы, и учились они в гимназии. Сегодня они надели мундиры, предназначенные для торжественных случаев. Стоячие расшитые воротники стягивали их короткие толстые шеи, до пупков тянулись цепочки блестящих пуговиц, числом не менее десятка.
Эти дети и держали себя иначе, чем остальные. Они мало смеялись, отвечали коротко и скупо, порой бросали надменные взгляды на ребят, сидевших рядом, гордясь и своими гимназическими мундирами с белыми пуговицами, и собственно тем, что они Кунанбаевы.
Ныгмет был сыном Азимбая. Всего от трех его жен родилось одиннадцать сыновей, четверо из них - от байбише. По примеру Абая, который своих детей обучал в русской школе, Такежан и Азимбай одного ребенка из одиннадцати также удалил в город -учиться русской грамоте. Старшие дети Азимбая, женившегося довольно рано, были шестнадцати-восемнадцати лет. Среднего из четырех сыновей от той самой байбише - Ныгмета, предварительно подготовив в разных местах, вот уже второй год обучали в гимназии.