Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга IV (страница 4)

Эти слова вывели Абая из себя.

- Я сам знаю, кого называть народом! - сказал он. - Оставьте меня со своими мудрыми советами. Сидят тут, жрут, пьют, вещают, будто от лица самого Всевышнего. Довольно! Ступайте вон, уже запряжены ваши лошади!

Абай встал и вышел из комнаты. Троим иргизбаям ничего не оставалось, как убраться восвояси на своей желтой арбе...

Абай нашел на дворе Дамежан и поговорил с нею. Он больше не может оставаться здесь, ему надо переехать на другую квартиру. Он ждет посетителей из местных горожан, они будут приходить каждый день, что вызовет немалые хлопоты. Вдобавок, будут приезжать люди из аулов, их надо размещать, вместе с конями, экипажами. Словом, нужно более просторное жилье.

Абай поблагодарил Дамежан за ее доброту и переехал в дом к Кумашу, у которого обычно и стоял, бывая в городе.

Ташкентец Кумаш владел двухэтажным домом в среднем жа-таке слободы, возле мечети. Массивный цоколь дома и первый этаж были выстроены из красного кирпича, второй этаж - из добротных бревен, завершаясь зеленой крышей из железного листа, что делало дом Кумаша весьма заметным в городе, значительным, радующим глаз. И само сооружение, и резьба его ворот и наличников на окнах были выдержаны в манере богатых русских домов в Сибири. За высокими воротами открывался обширный двор, по обходу застроенный навесами, лабазами, заездными местами для экипажей. Кумаш жил с двумя-тремя домочадцами и с выгодой сдавал пустующие комнаты приезжим.

Выбирая комнаты для постоя, Абай обычно учитывал, - в связи с тем, для чего приехал в город, - как часто ему придется выходить из дома. Прошлый раз, ища уединения, он останавливался в верхнем этаже, сегодня решил расположиться внизу, выбрав просторную светлую комнату, смотрящую своими окнами на солнечную улицу.

Средний жатак начинался приблизительно с того места, где стоял дом Кумаша. Здесь строились богатые казахские и татарские дома, главным образом, принадлежащие зажиточным торговцам. Одноэтажные из темно-красного кирпича, двухэтажные с бревенчатым верхом, крытые железом или тесом - все эти дома были построены в ряду улиц вдоль Иртыша и словно состязались друг с другом по размерам и украшениям, по вычурности резьбы.

На самом высоком месте среднего жатака был разбит базар, стояли многочисленные лавки, а внизу располагалась русская часть слободки. Здесь была больница, пожарная каланча, почта. Контора слободского пристава, которого казахи называли «забедейши»⁶, также находилась здесь.

Ниже и выше по течению реки, вдоль ее левого берега, простирались другие городские районы, как их называли местные жители - головной жатак и конечный жатак.

Только теперь, перекочевав в дом Кумаша, Абай мог с уверенностью сказать, что вполне устроился в городе. Он тут же послал Баймагамбета с поручением, и вскоре в его просторной комнате уже сидел Сармолла - один из самых сведущих людей слободки.

Сармолла не был ни имамом, ни халфе, кари или муэдзи-ном⁷, да и не слишком много толковал с людьми. Но все-таки он знал больше, чем Жабикен и Дамежан, ведь он был наставником, обучавшим группу детей, которые приходили за этим к нему домой, и знал, о чем говорят их родители. Перечисляя людей, умерших от холеры, он назвал цифры гораздо более значительные, чем те, что стали известны Абаю сегодня днем.

Говоря о жертвах холеры, Сармолла разделял город на приходы - махаллы, в зависимости от количества мечетей в Семипалатинске. По эту сторону, в слободе Бержак, размещались головная махалла и махалла Тыныбая - по названию мечети, которую построил богач Тыныбай. Подразумевая семь мечетей по обе стороны Иртыша, Сармолла насчитал семь махалла в Семипалатинске. Ни одну из них не миновала болезнь и смерть...

Сармолла не связывал холеру с бедностью или богатством, не ведал, что бедные, голодные, тяжело живущие люди умирают чаще имущих. Поскольку он сам редко принимал участие в жаназа, то и не знал о размере садака- платы, выделяемой мулле во время похорон того или иного умершего. Однако он считал, что имамы, муэдзины, кари, халфе весьма сильно обогащаются вокруг мечетей от холерных смертей. В разговоре он подчеркнул именно это и с нескрываемой завистью назвал некоторых, особенно противных ему служителей Аллаха, и высказал немало нареканий в их сторону.

Вот уж не нарадуются от этих похорон халфе Шарифжан, кари Самат, слепой кари, муэдзин Самурат из головной махаллы. Днем и ночью они извлекают немалую выгоду от отправления заупокойных молитв - фидии и хатыма⁸, от семидневных, сорокадневных поминок.

- Не сомневайтесь, Ибрагим-ага! - продолжал Сармолла. -Разве халфе Шарифжан, муэдзин Самурат с горечью воспринимают чужую беду? Наоборот, они все не нарадуются, наживаясь этим. Подобных доходов муллы не видят даже в праздничные дни айта⁹. Как же им не радоваться? Потому-то я и упрекаю их. Не зря говорится в народе: «Там, где много травы, - жиреет бык, там, где смерть, - богатеет мулла». Досада берет на них, бесчувственных к бедам людей, и даже на самого главного хаз-рета.

Абай попросил Сармоллу оповестить людей, чтобы те были осторожнее. Пусть зовут на похороны как можно меньше гостей, хоронят быстрее. Казалось, что Сармолла внимательно слушает и все понимает, но, едва начав отвечать, он снова принялся поносить ненавистных ему муэдзинов, халфе. Абай замолчал, рассеяно глядя на него... Заметив, что Абаю что-то не нравится в его словах, Сармолла принялся хвалить сами наставления Абая.

Ну и ну! Трудно разговаривать с иными людьми... Превознося мысль Абая о быстрых похоронах, Сармолла вновь принялся ругать служителей Аллаха, предупреждая, что халфе Шарифжан, кари Самат, муэдзин Самурат будут рьяно противиться такому наставлению. Не болит у них душа о народе! Закончив свои речи, Сармолла закрыл глаза, качая головой, цокая языком.

Абай хорошо относился к нему, выделяя этого человека среди других служителей Аллаха. Сармолла знал восточных поэтов, хранил у себя немало книг. Абай частенько брал у него почитать некоторые диваны - сборники стихотворных сочинений Сагди, Хафиза, Навои. Абай знал, что городские казахи уважают Сармоллу, стараясь отдать в его наставнические руки своих детей.

Словом, Сармолла казался широким человеком, и Абай был изрядно удивлен, когда ему открылись некоторые его скрытые слабости. Оказывается, и этого просвещенного мусульманина обуревает зависть. «Тот отхватил больше от жаназа, а этот - от фидии, я получил мало, остался в стороне.» Вдоволь наслушавшись его причитаний, Абай остановил его резким жестом руки. Заговорил:

- Попридержи язык, Сармолла! Разве не говорил поэт: «Тот, кто хулит при мне другого, стократно охулит меня третьему.» Не стоит думать о вражде-ненависти в такое время, когда вокруг столько скорби!

- Конечно, Ибрагим-ага, у меня нет ни тени сомнения, в этом вы правы, безусловно. - залепетал Сармолла, густо покраснев, низко опустил голову в борике, и вдруг воскликнул: - Да, в этом я грешен! Говорите, что желаете поручить, все сделаю!

- Сделайте тогда наставление людям, молдеке, - сказал Абай, уважительно обращаясь к Сармолле. - Вот, например, когда все соберутся на хутпу¹⁰ в эту пятницу. Постарайтесь втолковать жителям махаллы, что надо теперь по-иному проводить заупокойные молитвы, хатым, трапезы по случаю похорон. Скажите, что правильнее будет приглашать как можно меньше людей.

Теперь, после отповеди Абая, Сармолла чувствовал неловкость, стыд. Очевидно, ему хотелось поскорее уйти.

- Хорошо, хорошо! - воскликнул он, поднимаясь. - Я, пожалуй, пойду, сразу отправлюсь в махаллы, начну проповедовать, причем немедленно!

- Втолкуйте это для начала хотя бы своим ученикам, - сказал Абай, пожимая гостю обе руки. - Пусть они перескажут ваши наставления родителям, соседям. Многие ваши прежние ученики уже выросли, им также передайте послание. Люди разных махалла почитают вас как наставника. Разве не к вам прислушиваются чаще, нежели к другим муллам?

Такие слова несколько смутили Сармоллу: торопливо ступая, он направился к выходу. Абай слышал, как, уходя, в дверях комнаты, он бормотал:

- Конечно, безусловно! Барекельди, ага!

Абай видел, стоя у окна, как тот бодро идет по улице в сторону мечети.

Темнело. Дважды завернув за угол, Сармолла вошел во двор храма. Сейчас здесь было до тридцати-сорока человек, собравшихся на молитву - ястау. Это были весьма религиозные старцы и муэдзины, учащиеся медресе, халфе мечети. Сармол-ла вышел на самую середину двора и остановился, оглядывая людей.

В глубоких сумерках он едва различал их: унылые лица, закрытые глаза... Люди сидели на корточках, в большинстве своем молчали, а если кто и говорил, то шепотом. Было видно по их одеждам, что это в основном бедные, простые жители махаллы. Сармолла приметил среди них кое-кого из глав мечети: это были слепой кари и муэдзин Самурат.

Все ждали, когда придет имам, старый хазрет. Вслед за Сар-моллой подошли еще с десяток людей. Они тоже были городскими жителями, ремесленниками, мелкими лавочниками. Входя во двор, каждый молча опускался на корточки.

Вдруг один из взрослых учеников медресе, сидевший ближе всех к Сармолле, спросил его, на многих ли заупокойных молитвах ему пришлось побывать сегодня. Он явно разумел узнать про ту силу, которую набрала за последнее время смерть от холеры...