Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга IV (страница 20)
Лето близилось к концу, шла последняя неделя августа. Ночи стали прохладными, днем дул нескончаемый ветер, часто лил дождь... Все вокруг говорило о близкой осени - и пасмурное небо, и внезапные заморозки, пронизывающие до костей, и переливы золотого и красного в листве густого леса Полковничьего острова.
Изменилась и жизнь городских базаров: по эту сторону пригнали со степи на продажу лошадей, коров, верблюдов, овец, большой семипалатинский базар был завален горами арбузов и дынь. Их везли на многочисленных подводах и арбах с бахчей Белагаша, что стоял на опушке соснового бора, из станиц Актас, Глухов, Степной, располагавшихся ниже по Иртышу, а также с верхних поселений - Ожерке, Секленке. Крестьянские обозы как с пшеницей, так и уже смолотой мукой заполонили городские базары по обоим берегам реки.
Воды Иртыша помутнели от обложных дождей, что несли со степи длинные кочевья черных туч. Если дождь на время уходил куда-то в пойменные дали, то на город нападал густой туман, а затем его разгоняла еще более злая напасть - неистовый ветер, который хозяйничал на улицах, а пыльные улицы Семипалатинска после дождей превратились в медленные грязевые потоки... Мало кто теперь ходил по городу без особой нужды - по этой болотистой грязи, под этим серым небом, порой два-три дня державшим свой ровный свинцовый цвет.
И отступила, наконец, холера. Явное ослабление эпидемии было замечено спустя две недели после смерти Сармол-лы, когда и разговоры вокруг убийства почти прекратились. Однако муллы сами подняли эту тему вновь. Абай понимал отступление болезни как вполне естественное явление, но слухи, исходящие от мулл, были совершенно иными. В медресе, мечетях, при больших скоплениях народа, говорилось примерно следующее.
«Мы не ошиблись: Сармолла был самым благочестивым, праведным человеком в нашем городе. Принеся в жертву именно его, люди поступили, как этого требует шариат. Пожертвовав одним достойным человеком, они спасли от верной смерти матерей-отцов, детей, всех жителей города. Кровью Сармоллы преодолена страшная напасть, обрушившаяся на голову людей. И народ поступил правильно. Великая благодарность нашим имамам.»
Удивительно, что и в конторе пристава на последних страницах дела по дознанию по поводу убийства Сармоллы были приведены подобные слова как показания последних из допрошенных мулл: «Приверженцы магометанской веры принесли в жертву Сармоллу. Теперь все видят, что это оказалось верным средством против холеры».
Мало того, кроме показаний служителей мечети, в протоколе были записаны явные слова представителей закона: «В течение двух недель прекратилась эпидемия холеры в районах Семипалатинска по обеим сторонам реки. Жертвенная смерть Сармоллы оказалась благотворной не только для магометан, но и для русского населения, также и для чиновников, сидящих в присутственных местах администрации города...»
Думая о смерти Сармоллы, слыша от людей все эти вести, Абай чуть ли не задыхался от гнева и возмущения. Как-то он увидел группу вероучителей, стоящих возле мечети - хазрета и мулл, которые считались духовными наставниками мусульман. Ему показалось, что перед ним куча слепых белых червей, они копошились в темноте и вони, в дерьме - гнилостные души, враги всего живого, рабы желудка, собственной алчной глотки.
Увидев их вблизи, теперь зная их черное нутро, Абай брезгливо отпрянул, отвернулся и пошел по улице прочь. Сам себе он казался беспомощным, жизнь представлялась безысходной. Пусть в степи творятся всякие зверства, они по-своему жестоки, но здесь, в городе, темнота и невежество, чудовищное насилие приобретали уже совсем немыслимые, самые изощренные формы.
Абаю казалось, что он стоит перед глухой каменной стеной, в этой стене двери чугунные, черные, наглухо закрытые, а сам он настолько обессилен и изможден, что не может сдвинуть с места засовы.
Горестные размышления обо всем этом не могли пройти бесследно: как-то вечером, испросив у Кумаша лампу, Абай уединился за круглым столом в одной из нижних просторных комнат и взялся за перо.
Он работал несколько ночей подряд, а днями ходил в глубоких размышлениях. Тяжелые думы плыли сквозь его омраченную душу, как серые облака осени. Словно обложной дождь, пролились они на бумагу, превратились в столь же невеселые стихи:
Мулла, - хоть сам две трети не поймет, -
Коран толкует сутки напролет.
Пускай копною у него чалма,
Он, как стервятник, только падаль жрет45.
Так он говорил с имамами, халфе, хазретами, их же беспощадным языком, нещадно их изобличал... Когда еще несколько других строк излилось на бумагу, Абай приободрился, даже успокоился.
Муэдзины, ишаны, хазреты, муллы
повести за собою хотят - но куда?
Вся их мудрость - чалма на пустой голове,
вся их сила - четки в руках.
Ничего, кроме этой святой пустоты
или святости ложной, пустой...
Только хищников грубый, жестокий оскал.
Только сытые лица глупцов46.
Подошли к концу дни оразы47, когда все взрослые мусульмане постились. У городских ребятишек об эту пору была одна веселая забота. Как только наступали вечерние сумерки, у многих домов можно было видеть детей, поющих под окнами жарапа-зан - песню, которую принято распевать во время такого поста. Такое теперь происходило по всему городу, чуть ли не под каждым окном, до самого отхода жителей ко сну.
Раз под окном за спиной Абая, сидевшего в одиночестве над своими бумагами, послышался частый топот ног. Вслед за тем зазвучал жарапазан, мелодично исполняемый в три детских голоса. Первые же слова песни, никогда ранее не слыханные в городе, заставили Абая встрепенуться. Он с немым удивлением оборотился к окну, замер, слушая жарапазан, что пели дети.
Мы споем о Сармолле, О злосчастнейшем мулле, Завтра день курбан-байрама, Лучший праздник на земле, Бриться начал Сармолла, Вот так славные дела -Бритва вместе с волосами Голову с него сняла.
В таком духе дети продолжали пение еще довольно долго и, прежде чем умолкнуть, громко оповестили Абая, уже подошедшего к отворенному окну:
- Вот и весь наш сказ, агатай!
Абай выгреб из кармана мелочь и через подоконник ссыпал в протянутую маленькую раскрытую ладонь. Он молча проводил детишек задумчивым взглядом и долго сидел у окна, размышляя над этими несуразными стихами, искренне исполненными этими чистыми детьми... Жарапазан оказался не чем иным, как плачем по Сармолле. Было совершенно ясно, что его сочинили юные ученики покойного.
Выходит, теперь убиенный Сармолла стал легендой городских улиц, народным героем махаллы. У Абая досадливый ком стоял в горле, когда он думал об этом. Что за сила взяла верх над ним? Она родилась не сегодня, не вчера, она существует не только в слободке, в городе, но и всюду, во все времена, на всем белом свете. И берет она свое начало с незапамятных времен. Неведомо, неизвестно, каким образом сила зла может потерпеть поражение, уступить дорогу добру. Непобедимая, гнусная, глухая сила.
В дни холеры Абай познал всепоглощающую власть мечети над людьми, проследил ее глубинные корни - живучие, проникшие в самую душу народа. Темная мощь этих благочестивых вероучителей оборачивалась тяжелой, неотступной бедой обыкновенных, ни в чем не повинных людей. Прежде Абай думал, что простые казахи держат себя подальше от этой напасти - оказалось, что это не так. Прежде он считал город очагом учености и культуры, тешил себя надеждой, что степные казахи, становясь горожанами, смогут повести за собой степь, стать опорой народа.
Люди, коих он знал и любил, с горьким плачем покидали этот мир - великое множество людей! Эпидемия будто покрыла улицы города убийственным мраком. Сколько отцов-матерей умерло, сколько юных жизней оборвалось! Они ушли, как со своими неосуществленными мечтами, так и невысказанными печалями.
И есть одна печаль - самая горькая, тяжелая, ядовитая... Некая темная напасть, заразнее холеры самой, посильнее любой болезни! Это - невежество, глухая, беспросветная тьма души и сознания...
И ничто не может помочь. Даже когда Абай совладал с собственным смятением, стал хозяином своих мыслей, вышел на простор, раскрыл людям глаза - разве хоть чуть поубавилось в мире зла! Ничто не встрепенулось. Та же беда, то же черное, свирепое зло. И внутри - та же душевная рана.
Как-то раз, погруженный в подобные мучительные думы, вспоминая угасших людей, сидел Абай за столом и, тяжело вздыхая, просматривал свои бумаги, стихами исписанные листы. Вдруг где-то вдали послышался топот копыт, он приближался, - казалось, что всадники нацелены на дом Кумаша.
Абай подошел к окну. Четверо верховых настегивали лошадей, мчась во весь опор вдоль улицы. Было видно, что они сильно спешат.
Абай понял, что приехали со степи, и приехали именно к нему. Екнуло сердце: как бы не привезли какую-нибудь недобрую весть! Стоя посреди комнаты, Абай ждал, когда они войдут в дом. Дверь распахнулась, и на пороге появился Дармен. Абай вовсе не ожидал увидеть своего молодого друга, любимого им акына. Радость захлестнула его прежде, чем он увидел, как бледен и мрачен Дармен. Громко поприветствовав Абая, он даже не улыбнулся.
- Апырай, что с тобой? С чем, по каким делам ты здесь? - Абай торопливо расспрашивал, даже не дав Дармену присесть.
Снял очки, положил их на стол, свернул свои бумаги... Нет, не с доброй вестью столь спешно приехал Дармен!