Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга IV (страница 15)

Абиш и вправду уже два раза посылал людей за ним, чтобы привезти его в дом Данияра. И сейчас, когда Утегельды без какого-либо сопровождения появился на пороге, то Абиш и домочадцы были весьма поражены, зная его слабинку. Но все возликовали от души и, как всегда, были рады видеть этого веселого джигита.

Рад был и Абиш, несмотря на досаду от прерванного разговора с отцом. Утегельды сидел на корпе и, плутовато улыбаясь, бегая глазами, посматривал по сторонам. Абиш спросил его с хитрецой в голосе:

- Ай, Утеш! Как же ты умудрился прийти, если говоришь, что всегда блуждаешь в городе и не можешь найти наш дом?

Афтап также была удивлена, наливая кумыс, замерла в ожидании, что же ответит балагур. Виновато поглядев на Абая, Уте-гельды стал пояснять с самым невинным видом:

- Всему причиной рыжая шавка, возблагодари ее Всевышний! Я всегда блуждаю, это сущая правда, но сегодня решил положить этому конец. Сел на коня и, став поперек улицы, хорошенько разглядел издали красную трубу барабая, что на самом берегу Иртыша. Так и скакал, все время глядя на барабай, пока не достиг его. Я ведь помню, что в прошлый раз меня везли как раз мимо этого дышащего огнем барабая. И вот, оказавшись рядом с ним, повернул коня хвостом к берегу. Вижу знакомую улицу, опять пустил по ней коня в галоп. Помню, что где-то на этой улице из-под каких-то ворот выскакивала некая безродная рыжая собачонка, и если резко шарахнуться от нее, то прямиком попадешь к вашему дому!

Женщины прыснули со смеху, а Утегельды невозмутимо продолжал, оставаясь серьезным, что, как все знали, было у него одним из многочисленных способов развеселить народ:

- Я и позавчера таким же способом нашел этот самый красивый из всех красивых беленький дом! Скакал себе, скакал, и, как только выскочила эта рыжая собачонка, так сразу и повернул туда, куда надо. А сегодня она уже сама меня ждала, лежала у ворот, полная желания помочь. Она и есть моя путеводная звезда в этом городе...

Тут уж никто не смог сдержаться, особенно смешливая Май-сара. От смущения, что она сидела рядом с самим Абаем, и след простыл: закрыв лицо руками, она звонко рассмеялась. Афтап смеялась тихо, вся покраснев, и оттого, что ей долго приходилось сдерживаться, все ее пышное тело мелко вздрагивало, а красивое лицо стало еще краше. Абай не смеялся, однако напряжение спало с его лица. Он окинул Утегельды самым дружелюбным взглядом:

- Что же ты будешь делать, если не покажется твоя рыжая звезда?

Вопрос, заданный с явным намерением поддеть, ничуть не смутил весельчака, равно как и общий хохот, безусловно направленный в его сторону.

- Я и об этом подумал, Абай-ага! Если не выйдет моя моська, то начну скакать взад-вперед по улице. Неужто вытерпит она такое издевательство?

Тут даже и Абай рассмеялся... Уже собираясь уходить, он сказал, обращаясь ко всем сидящим:

- Вот видите! Зачем нашему следопыту знать улицу, номер дома? У него есть собственная рыжая звезда, какие тут могут быть печали?

Утегельды сделал свое дело: все-таки большое благо нес людям его беззаботный смех - на душе у Абая стало легче, несмотря даже на то, что к его прошлым тревогам прибавились еще более беспокойные думы, порожденные сегодняшним рассказом лодочника.

Радостная встреча с сыном, заботливые ухаживания красавиц женщин за дастарханом, общий разговор - все это не смогло сдвинуть с его души тяжелый камень, лишь ненадолго притупило боль. И только бесшабашное веселье Утегельды отвлекло Абая от мучительных раздумий. В этом, гораздо более бодром, чем с утра, расположении духа, он и направился, взяв с собой Баймагамбета, на Большой базар Семипалатинска.

.Он ходил по базару уже более часа, заглянул в магазины Плещеева, Дерова, Михайлова, Малышева, а также в лавки татарских баев: Хамитова, Нигматуллина, Тухфатуллиных. В этих больших и малых лавках было не так много посетителей, что-либо на самом деле покупавших. В большинстве своем это были люди, приехавшие со степи, не думающие ни о чем, кроме выгодного обмена своего собственного товара. Их одежды, обувь и шапки говорили о тех волостях или родах, к коим принадлежали хозяева. Изредка что-то покупая, чаще - меняя, эти люди выглядели робкими, отводили в сторону глаза... Иные степные баи недоверчиво, враждебно глядели в упор на каждого незнакомца, словно он собирался выманить у них деньги. Особо недоверчивыми скрягами были пожилые бии, сами ненасытные мздоимцы, да волостные из глухомани, известные своим коварством и вымогательством.

В одном магазине Абай встретил якобы важного бая в керей-ском тымаке на голове, в чекмене из верблюжьей шерсти. Двое джигитов, сопровождавших его, держали его старый серебряный пояс, камчу. Сам он, распоясав большие кожаные штаны, из глубокого кармана бешмета, заправленного под штанину, вытащил грязный носовой платок. Вынимая завернутые в платок деньги, он все бормотал: «Бисмилла, дай мне Бог успеха!» Согнувшись, он стал вытаскивать деньги, но что-то застряло у него, и он все горбился, тужась, будто прямо тут же намеревался присесть и справить нужду.

Вдруг в магазин вошли еще люди, четверо-пятеро с такими же керейскими тымаками на головах. Это были явно его знакомые, горожане средних лет, узнавшие бая, но тот не ответил на их приветствия - все продолжал гнуться и тужиться, стал отворачиваться, волоча за собой пеструю тесемку от штанов, неприязненно бормоча что-то себе под нос.

Абай наблюдал эту сцену с нарастающим чувством досады. Не считая немногочисленных покупателей из числа горожан: русских, татар, - большинство людей, которых он мог тут встретить, были вот такими мелкими скаредами из глухомани, как этот - всяческие «Биткенбаи» или «Бискенбаи» захудалых байских родов, вечно пребывавшие в страхе за свой отнюдь не толстый кошелек, несуразно ведущие себя в самом обыкновенном деле. В их представлении город - это сборище плутов, проходимцев, здесь полно недобрых людей, не успеешь и глазом моргнуть, как обворуют, надуют, заберут обманом все деньги... Нет, среди посетителей больших магазинов даже и быть не может такого казаха, который мог выслушать Абая, не говоря уже о том, чтобы мог понять сказанное.

Посмотрев с какой-то презрительной жалостью на нелепого бая и его джигитов, Абай вышел из магазина. Завернув руки за спину, медленно ступая, он обошел с десяток мелких дощатых лавок, маленьких магазинчиков, которых тут были целые ряды, тянувшиеся на сотни саженей. Но и здесь народу было немного. Абай развернулся, отряхнул от пыли свой легкий просторный чапан и залез в повозку, где его ждал Баймагамбет. Сказал ему править прочь от торговых рядов, в сторону базара, где обычно толкалось много всякого народу попроще.

Абай давно не был здесь. Растянувшись по всей широкой площади, еще издали туманясь клубами пыли, толкучка была действительно полна, как всегда, несмотря на распространенное властями оповещение о заразной болезни, эпидемии холеры. Дело было в том, что мелкие торговцы, чье существование только и зависело от незначительной выручки, которой им едва хватало на пропитание, не могли и не хотели бросать свою каждодневную работу.

Остановившись у самого края многолюдной площади, Абай и Баймагамбет довольно долго не сходили с коляски, с почтительного расстояния наблюдая этот разноцветный, бурлящий мир.

Особенный гул, порождаемый подобной площадью, позволяет даже с закрытыми глазами понять, что вы находитесь в пределах толкучки. Шум, гам, гомон множества голосов, обрывки разговоров, отдельные слова, еще какие-то звуки, происхождение которых никогда невозможно определить, - все это сливается в непрерывный, ни на миг не стихающий поток, будто мимо течет некий грохочущий словесный сель. Абай сидел в арбе, улыбаясь, пораженный собственным открытием: здесь тысячи ртов произносят какие-то слова, значимые только для их обладателей, будто говоря впустую с глухой, безразличной средой, которая тоже бурчит, выкрикивает и голосит сама по себе. Теперь он заметил еще одно: совершенно не понятно, на каком языке звучали слова этих бесконечно говорящих ртов. Сколько бы он ни вслушивался, так и не смог понять, вычленить какое-то значимое наречие.

Большинство обитателей базара были, конечно, казахами, но здесь хватало и русских, и татар. Среди них были видны дунгане, таранчи, прибывшие с караваном со стороны Туркестана, Китая. Сойдя с арбы, Абай тотчас оказался в густой толпе. Тут же к нему подскочили цыганки - разного возраста женщины с большими, черными, как смоль, глазами, с массивными серьгами в ушах, одетые непременно во все пестрое, в узорчатых шалях, небрежно свисающих с плеч. Раскрыв ладони, они привычно затараторили:

- Эй, господин! Давай, погадаю! Хочешь узнать свое счастье?

Абай отмахнулся и пошел вперед, вдруг увидел диуану-дервиша - грязного, черного и босого, с неприкрытой костлявой грудью. Безбородый, с косыми глазами, он обмотал короткую ветхую чалму поверх каракулевого тымака, а в руке держал тонкий посох, обвешанный погремушками. Диуана проворно прошмыгнул мимо Абая, двигаясь как-то чудно: одной ногой он едва касался песка дороги, поспешно отдергивая ее, словно не песок это был, а раскаленные угли. Подпрыгивая, размахивая гремящим посохом, он пугал окружающих людей, добавляя к тому еще и зычные вопли во всю глотку: