Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга IV (страница 14)
Подбежав к ней, Абиш повернул ее за плечи, рассматривая то сбоку, то со спины. Ему очень понравилась эта новая одежда, понравилось и то, что жена выбрала ее по своему вкусу, сама. Майсара, чьи советы были отвергнуты, стояла молча, насупившись, зато Афтап ликовала, наперебой с Абишем нахваливая выбор Магыш.
Замечательным было полное отсутствие чисто женской зависти в Афтап: сама редкая красавица, она ничуть не печалилась тем, что юная Магыш, которую она переодела в свои лучшие наряды, теперь затмила ее красотой.
Одежда маргеланки была отлично скроена и сшита, хорошо сидела на ней, подчеркивая ее природную стройность, делая ее привлекательнее многих женщин этого края. Теперь располневшая Афтап уже не могла носить многие из этих нарядов, но она, похоже, даже и не подумала о том, что первой красавицей теперь будет не она, а Магыш. Афтап искренне любовалась хрупкой молодостью Магыш, в которой светилось столько нежности и обаяния. Тут же и выразила свои чувства:
- Уа! Магыш, айналайын, вы прелестны! Матор35! Какая красота!
Абиш был поражен поведением красавицы Афтап и всецело благодарен ей. Он стоял, размышляя о загадочности женской души вообще...
«Надо же! - думал он. - Женщина, оказывается, может без всякой зависти оценить красоту другой женщины. Да, они могут враждовать, не прощать друг другу каких-то поступков, но никогда не станут оспаривать красоту, готовы безоговорочно любоваться друг дружкой. Мужчина - напротив, терпеть не может, если рядом кто-то более красивый, сильный. Не хочет этого даже замечать, не говорит об этом. Вот еще одно свойство мужского характера, которое, по сравнению с женщиной, далеко не красит нас!»
Абиш, Афтап и Майсара взяли Магыш в хороводный круг посередине комнаты, не выпуская, любовались ею, шутили и смеялись, обсуждая ее новое одеяние. Вдруг открылась наружная дверь, и вошел Абай. Он сразу же увидел наряженную невестку. Едва Магыш узнала его, как краска залила все ее лицо, до самых корней волос. Отвернув лицо, она выбежала из комнаты. Афтап и Майсара бросились за нею.
Абай, конечно же, заметил, что Магыш исполнила его недавнее пожелание, однако виду не подал, быстро прошел на тор, на ходу снимая легкий тымак, и сел на подушку.
Абай пришел к сыну за советом. Он рассказал ему обо всем, что видел и слышал в последние дни: начал со своей первой встречи с Сармоллой, затем поведал о том, как муллы-недоучки на той и на этой стороне объединились против смелого наставника. Сегодняшняя же беседа с бедным лодочником навела Абая на мысль, что и его самого могут призвать к ответу вместе с Сармоллой.
- Как же сладить с этим злобным невежеством? - с возмущением вопрошал Абай. - Муллы держат людей в полной слепоте.
Вместо того, чтобы принять какие-то меры, они сами раздувают эту напасть, потворствуют распространению болезни! Они готовы идти на коварство, на преступления - и все из-за одного только слова Сармоллы: сдержитесь, умерьте ненасытность, жадность, не усиливайте невзгоды людей, не хотите сделать лучше, так хотя бы не делайте хуже! Но они, если хорошенько подумать, не просто невежды и пустомели. Все, что они делают, - осмысленно. Это самые настоящие фитнаи галам, сынок, что на арабском означает - презренные мира сего...
Услышав такие горькие слова отца, Абиш смутился и стал в душе корить себя: ведь сам он только что безмерно радовался, глядя на Магыш, беспечно смеялся в ту минуту, когда Абай входил в дом... Он и в самом деле на время забыл о беде, постигшей город, о беспомощном положении его жителей - здесь, в этом доме, который черный мор пока обходил стороной, словно некий островок спокойствия и сладкой неги. Отрешенный взгляд отца, столь чуткого, восприимчивого к чужой боли, теперь отрезвил Абиша, заставил его мигом спуститься с небес на землю.
Он стал с жаром расспрашивать отца, что он сам может сделать, какую оказать помощь? Абай обрадовался, что сын готов пойти на жертвы, но не хотел втягивать его во все эти дела, сказал, что помощи от него пока не требуется. Разве что только одно: может ли Абиш посоветовать, куда пойти Абаю, где выступить перед народом?
- Я должен как-то поддержать Сармоллу, - сказал Абай. -Везде и всем говорить слова в его защиту. Знаешь ли ты, откуда начать, в какой среде выступить, с кем встретиться?
Абиш предложил поговорить с имамами по ту и по эту сторону, начать именно с них. Добавил:
- Ведь они и есть главные враги Сармоллы. Может, образумятся? Особенно, если выступит не кто-то из их собственной среды, а сторонний человек.
Услышав от сына такие слова, Абай вспомнил жену Павлова, Александру Яковлевну. Вот и Абиш думает столь же поверхностно, что и она.
- Имамам нет дела до тех, кто не носит чалму, не перебирает таспих!36 - воскликнул Абай. - Это безжалостные люди, они привыкли жестоко, со всей строгостью своих законов обходиться с невежественными прихожанами, что покорно склоняют головы перед ишанами, хазретом!
Абиш уже понял, что рассуждал неверно, но отец продолжал, развивая свою мысль:
- Они назовут неверным всякого, кто скажет, что человек может быть грешным не только перед Богом, перед Судным днем, но должен ответствовать за свои грехи и перед другими людьми. А это важнее всего понять в дни такого тяжкого народного горя!
Абай замолчал, о чем-то задумавшись. Затем сказал:
- Что, если поговорить с ними не наедине, а в присутствии людей? Ведь, обращаясь только к муллам и их приспешникам, оказавшись в их косной, невежественной среде, можно услышать в ответ одни только упреки и обвинения. Выступив при старом суфи и его не менее пожилыми учениками, я просто-напросто окажусь среди стервятников. Они только и знают, что раболепно поддакивают словам своего имама, готовые в любую минуту поступиться своей честью ради собственной корысти.
- А если, - предложил Абиш, - выступить в пятницу, после намаза и хутпы, при большом стечении людей, как это сделал Сармолла?
Абай рассмеялся:
- У Сармоллы была возможность, а у меня таковой нет. Он носит чалму, является одним из мулл, поэтому и имеет право выйти на минбер мечети. А я? Как же я пойду туда вот в этом тобыктинском тымаке, сшитым твоей матерью, или же на старости лет напялю на голову чалму, как дервиш?
Абиш покачал головой: действительно, мечеть - не место для такого рода выступлений. Воскликнул:
- Базар, отец! И только базар! Вот где вы сможете поговорить с людьми. И еще...
Немного подумав, Абиш предложил еще и паромную переправу, как называют ее казахи - кайык аузы. Там всегда толчется множество людей, никого не надо созывать. Именно в местах, где само собой собираются люди, и надо будет выступить Абаю.
И еще одно соображение пришло в голову Абишу, и он немедленно с горячностью заговорил об этом. Пусть отец не только заступится за Сармоллу, но и без утайки, открыто скажет людям о том, что Сармолла лишь передал слова самого Абая.
- Ага, если уж ваши слова, - продолжал он, - доходят до людей через уста Сармоллы, хотя вы сами к не обращались к народу, то пусть теперь все муллы, торговцы, а в особенности, простой казахский люд, о коем вы немало заботитесь, знают, что все это происходит от вас. Думаю, что подобного поступка люди давно ожидают от Абая, и они точно поверят вашему авторитету. На той, на этой стороне - поговорите с людьми, особенно заступитесь за Сармоллу, защитите его. Пусть все знают, что он говорил правильно, искренне. Пусть все знают, что эти слова говорите и вы!
Абай ничего не ответил сыну, вообще он не до конца открылся в том, что задумал. Прежде чем переправляться самому на лодке, он отправил Баймагамбета на повозке, чтобы тот перебрался на эту сторону паромом. Баймагамбет прибыл только сейчас. Едва он вошел в дом, как Абай, тряхнув тыма-ком, нахлобучил его на голову и принялся поспешно собираться.
Но не тут-то было! Афтап велела Майсаре принести кумыс, та обернулась быстро, держа в руках небольшую фарфоровую чашу, поставила ее перед Абаем и Абишем. В тот же миг в дверях послышался всем хорошо знакомый голос: «Ассаламуга-лайкум!»
Никто не сдержал улыбки - это в комнату вошел, или, точнее, ворвался, весельчак Утегельды. Он уже был давно своим в этом доме, впрочем, как и везде: с самого первого дня, как здесь поселились Абиш с женой, непременным гостем стал и знаменитый балагур. Майсара уже вся расплылась в улыбке, выходя ему навстречу, как старому доброму знакомому...
Однажды Утегельды пробыл здесь весь день. В другой раз, развеселив всех своей игрой на домбре, шутками-прибаутками, невзначай остался на ночь.
Несмотря на то что он был хорошо известен не только как весельчак, но и как опытный охотник, следопыт, никто не мог толком объяснить, понять, почему Утегельды, кому степь и предгорья были родной стихией, - напрочь терялся, когда попадал в город. Это был вроде как даже особенный его дар - он никогда не мог запомнить ни одной улицы, ни одного адреса. Живя в доме у знакомого казаха на самой окраине, он всегда с большим трудом добирался до нужного места. Как-то раз он пожаловался Абишу на эту свою странность:
- Ничего не могу понять! Как приезжаю в город, то сразу чувствую себя хуже верблюда в ауле. Стоит только выйти из дому, так и начинаю блуждать. Может, поручишь кому-нибудь, чтоб приезжали за мной, да отвозили обратно, а то Бог знает, куда еще забреду!