Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга III (страница 87)
Волостные и аткаминеры, служаки в форменных одеяниях, обвешанные медными бляхами, значками и регалиями, всякие чинуши из числа пожилых-молодых, встречавшие чиновничий караван на базарной площади Карамолы, значились далеко не последними людьми. Каждый из них был также наделен своей небольшой силой и властью, более того, почти каждый имел свои тайные связи с разного рода чиновниками, а то и с самим «жандаралом». Но, несмотря на собственную значимость, а может быть, и благодаря ей, еще издали заслышав приближение грозного каравана, все они искренно залюбовались величественной картиной, иные даже пришли в настоящий восторг.
Люди стекались на базарную площадь, все чаще поглядывая в сторону белых юрт, где остановились чиновники из города. Ближе к полудню собралась значительная толпа: волостные и старшины четырех дуанов стояли, неотрывно и безмолвно глядя на глухо закрытые чиновничьи юрты.
Волостных глав можно было узнать по тускло блестящим на солнце медным цепочкам и бляхам. Иные из тех, кто носил форменные чапаны, потели в каких-то странных шубах с позументами старого образца: эти шубы были пожалованы в дар еще их дедам и накинуты нараспашку, поверх чапанов. Новая поросль, не накопившая собственных заслуг, вынуждена была довольствоваться прежними почестями, и намерено выставляла их напоказ.
Люди стояли живым серпом, образовав перед собою просторную площадку, куда из белых юрт вот-вот выйдут именитые гости... Обычно казахи вели разговоры, сидя, но сейчас, ожидая, когда пожалуют чиновники, они стояли на ногах, безропотно храня терпение, словно при читке намаза.
Прошел уже битый час ожидания на ногах, однако среди атшабаров, стражников в фуражках с красным околышем, лениво ходивших вокруг белых юрт, всякой мелкоты из местных биев, что стояла поодаль, все еще не замечалось никакого оживления. Те, что были внутри белых юрт, не торопились выходить - чиновники никогда не торопятся.
Абай выдвинулся в толпе на самую середину живого серпа, готового уже принять торжественный выход чиновников, вышел немного вперед и остановился в ожидании предстоящего. Ни тени от всеобщего ликования не было видно на его спокойном лице.
С час назад, желая узнать обстоятельства своего дела, он через одного толмача передал весточку только что прибывшему Лосовскому: «Будет ли возможность поговорить с вами накоротке?» Лосовский, сразу выскочив из юрты, где остановился, подошел к Абаю и холодно приветствовал его. Это был уже не тот Лосовский, которого Абай знал прежде. Став тайным советником в канцелярии губернского корпуса, он, разумеется, принял сторону уездного главы, к которому поступило немало жалоб на Абая. Теперь Лосовский намеревался обойтись с ним куда как более жестко, чем раньше, однако не мог полностью раскрыть свои намерения, ибо не знал, как к этому делу относится сам губернатор. Не отвечая на вопрос Абая, не удосужившись до конца выслушать его, он проговорил строгим тоном:
- Господин Кунанбаев, на этот раз ваши дела неважны. Очень плохи. Я не стану разъяснять, почему они плохи. Ибо вы человек образованный, много знающий, опытный. Весьма образованный человек! В соответствии с просвещенностью и вина ваша может быть весомей. Более мне нечего вам сказать. До свидания!
Абай даже ничего не успел возразить: юркий Лосовский повернулся и ушел - по-прежнему с холодным, хмурым лицом.
Дело принимало довольно опасный оборот. Абай разыскал в толпе Кокпая и Дармена и рассказал им об этой встрече, добавив:
- Лосовский увиливает, поджав хвост. А я ведь считал его чиновником, не лишенным справедливости. Да и ко мне он был прежде куда как более приветлив. Стало быть, начал портиться, попав в губернский дуан.
После встречи с Лосовским в душе Абая стала медленно вскипать досада. Сейчас, оказавшись в толпе, выстроившейся на площади, он с неудовольствием оглядывал лица рядом стоявших. Вот группа людей, они говорят что-то друг другу, поглядывая на него издали... Оказывается, он пришел сюда позже других, которые что-то коварное устраивают против него.
Многие сделали вид, что не заметили Абая. Иные, узнав, сдержанно поприветствовали его неопределенным движением головы.
Всюду стоял многоголосый ропот, нарастая по мере того, как приближалось явление чиновников. В этом неразборчивом гомоне можно было различить отдельные слова, произносимые с особым подобострастием: «сановник», «жанда-рал», «аким», «тот самый начальник».
Вдруг на лицах застыло какое-то общее счастливое выражение. Все внезапно замолчали. В стороне белых юрт началось какое-то движение, быстро пробежал и скрылся за войлочным пологом белой казенной юрты стражник в фуражке... И тут перед глазами волостных, выстроившихся полукругом на площади, - словно в блеске пламени, засверкали ножны сабель, медные пуговицы, золотые погоны.
Казахские волостные тотчас вытянулись в один ровный ряд, зашумели, загалдели, перебрасываясь накоротке.
- Идут!
- Уездные! Акимы! Уа!
- Сам жандарал!
- Пай-пай! До чего же величав!
- Глаза слепит!
- Аж страх нагоняет! Мурашки бегут по спине!
- Не зря говорят: «властитель подавляет своим величием»!
Так, суетливо и беспокойно, не стесняясь ни чиновников, ни друг друга, загалдели стоявшие в ряду - бии, аткаминеры, привыкшие вечно заискивать, угождать всякому начальству.
Неизвестно откуда взявшись, на площадь высыпали есаулы, урядники, жандармы и, быстро разделившись на две шеренги, замерли на караул. Этим живым коридором и зашагали долгожданные чиновные гости. Они ступали широким, уверенным шагом, сверкая и звеня своими крестами и медалями.
Впереди всех выступал главный судья - рослый, лысый, широкогрудый и статный, с кругло стриженой рыжеватой бородой. Он весь так и блистал на солнце - и новыми эполетами на плечах, и золотым аксельбантом на груди, и сияющей лысиной. Роскошный пояс с позументами перетягивал довольно вместительный живот. Изящная сабля с рукоятью из черненого серебра свисала на перевязи через плечо.
За судьей шли уездные главы в чине полковников. Далее двигались советники, письмоводители, облаченные в черные штатские фраки и сюртуки.
Вдруг по рядам волостных прошелся суетливый шепот: «Жандарал! Омай, жандарал!» Волна короткого шепота, словно шелест камыша, тотчас пронеслась над всей толпой, обойдя стоявших казахов, будто меж ними пронесся ветер.
- Жандарал!
- Что ни на есть - настоящий жандарал!
- Да он и лицом, смотри-ка, весь белый, представительный! Е, таким и должен быть белый жандарал!
Встречающие все галдели и никак не могли успокоиться...
Тем временем генерал подошел к ряду волостных и, двигаясь справа налево, заранее определив для себя значимость того или иного человека, принялся довольно бодро протягивать волостным свою руку. Рядом с генералом мелко семенил невзрачный курносый человечек, и на его маленьком сморщенном лице ясно читались угодливые желания: «если что, может быть, я того. пригожусь?» Это был, конечно, толмач - низкорослый, кругленький казах.
Волостной Ракыш из кереев оказался в ряду первым - первым и протянул руку жандаралу. Ракыш походил на человека, отжившего свое, хотя и был далеко не старым. Он стоял, крепко прижав к груди остроконечный каракулевый черный тымак. Волостной будто был переломлен пополам - в своем застывшем поклоне. От рукопожатия «жандарала» ноги Ракы-ша затряслись в мелкой дрожи, будто и впрямь ему перебили хребет. Было видно, что этот человек совершенно не в силах совладать с подобострастной трясучкой, его язык заплетался, и Ракыш сумел промямлить только лишь одно: «Здрясити, ваше высокородие!»
Тем временем жандарал уже перешел к следующему волостному, протягивая ему руку, и тот в точности повторил все движения и слова Ракыша, будто бы Ракыш и задал некий должный тон. И третий, и последующие - каждый переминался с ноги на ногу, сучил коленями, не переставая прижимать к груди свой тымак или борик. Никто из них так и не собрался с мыслями, не пришел толком в себя. Переломанные в поясе, скрюченные, они смахивали на каких-то издыхающих существ, корчащихся от боли, взывающих к Аллаху в свой смертный час. Все они повторяли одно и то же, те же жалкие слова, что и Ракыш: «Здрясити, ваше высокородие! Здрясити, ваше высокородие! Здрясити...»
Казалось, никто и не знал других русских слов. Никто не осмелился даже назвать себя, представиться перед сановником. Уездные начальники, идущие вслед за генералом, брезгливо кривили губы. Так продолжалось до самой середины ряда, пока генерал не подошел вплотную к Абаю.
Увидев этого казаха, столь отличного от толпы других, «жандарал» удивленно вскинул брови. Это был какой-то иной казах, нежели все те, которых он уже отметил своей десницей. На этом человеке был длинный бешмет, скромный, но хорошо, на городской манер пошитый, и чапан его был тонкий и серый, а не как у других - грубый форменный. Да и цепочки с большой медной бляхой, тускло блещущим знаком власти, при нем вообще не было.
Перед ним стоял человек весьма представительного вида, и стоял он свободно, с достоинством. Протянув руку, он учтиво склонил голову, как это делают хорошо воспитанные люди, и внятно, звучным голосом произнес по-русски:
- Здравствуйте, ваше превосходительство!
И следом же, пожимая генералу руку, представился: