Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга III (страница 86)

Так всегда узнают друг друга записные плуты - по глазам, по лицам, еще издали... Вот эти люди и пришли к дастархану Оразбая, каждый своим путем, но все вместе - с одним замыслом: уберечь свою шкуру, сбившись в плотную стаю.

Вот почему и не говорили они о делах схода, а просто ели сурпу с одного котла, шутили за кумысом, и в итоге всем стало ясно: на этом сходе они не будут бодаться друг с другом. А если начальство лягнет одного, то остальные встанут за него горой. То же самое и с чаяниями людей, жалобами, что копились годами: их жалобы опять попадут под сукно.

За дастарханом Оразбая шел малозначительный разговор о чиновниках, приезжающих назавтра, о судье-казахе и толмачах, что будут вместе с ними. Улучив минутку, Оразбай, никогда не забывающий о своих кознях, умело и как бы невзначай перевел разговор на Абая.

И тут оказалось, что об Ибрагиме, сыне Кунанбая, о его стихах и назиданиях наслышан весь Семипалатинский уезд.

Впервые произнеся за дастарханом его имя, Оразбай краем глаза заметил, как одобрительно заулыбался какой-то аксакал, сидевший пониже, затем, во время своей речи зловеще вращая глазом, он увидел, как молодой джигит, разносивший кумыс, вытянул шею, прислушиваясь к словам об Абае. Нет, хватит! - решил Оразбай. Несмотря на то что часть собравшихся, преимущественно владетельные баи, скривили рты, будто даже имя Абая им слышать противно, он не сразу нашелся, как повернуть разговор в иное русло. В середине его длинной речи никому уже не было ясно, любит ли он Абая или нет, хвалит его или честит...

- Вот и Семипалатинский глава был достаточно разгневан, послал повестку, распорядился, чтобы он непременно был здесь, - говорил Оразбай ровным голосом, точно сообщая какие-то скучные новости. - Кажется, суд намерен допросить его по многим делам. Как бы конец не пришел Абаю на этот раз. По всему видно, что завтра его будут допрашивать перед всем честным народом. Вот такую весть послали нам толмачи жандарала.

Поведя ухом, пошарив глазом, Оразбай решил не продолжать в том же духе, и вдруг нашел новый, неожиданный ход: не стал, как обычно, обвинять Абая в подстрекательстве людей и страшных кознях против белого царя, а поведал всем, как сам был недавно удивлен неимоверной жадностью Абая.

- Наследство отобрал у кровных родичей! Эх, да что там наследство. - горестно махнул рукой Оразбай. - Он даже отцу своему Кунанбаю не справил тризну!

Все разом загалдели, замахали руками, даже тот аксакал, что улыбался, услышав имя Абая, изобразил гневное удивление на лице. Впрочем, от зоркого глаза Оразбая не ускользнули и другие два-три удивленных взгляда.

Теперь разговор вроде бы повернулся в нужное русло, но на тебе! Вдруг один разгоряченный кумысом торе из сыбанов схватил домбру и забренчал на струнах, бараньим голосом пропев четверостишие:

Ибраю, братишке, стыд и позор

За то, что отцу, Кунеке, не справил он ас.

Неужто от непомерных затрат он бы помёр, Коль мясом благословенным накормил бы нас?³²

Услышав подобное, гости от души расхохотались.

Этот чванливый торе был, как и Абай, жиен Бошана из рода Каракесек. Одну строку, пропетую так чудно лишь из-за неумения попасть в такт и рифму, он представил как свою поэтическую находку, с тем и хлопнул ладонью по инструменту, помедлил и даже подмигнул на слове «помёр». Сам прежде всех и захохотал...

Гости еще продолжали смеяться, когда со стороны тора донесся грубый голос, громко и четко выговоривший такие слова:

- Где это слыхано, чтобы сына чтили выше, нежели отца?

Это был Ракыш из рода Керей, богатый бай, вполне уяснивший, что истинно хотел сказать Оразбай в своей непомерно длинной речи. Высказавшись, Ракыш посмотрел вокруг, как бы ожидая немедленного ответа.

В юрте и вправду поднялся ропот: большинство, скорее, склонялись к мнению, что нет - не бывает сына, который бы поставил себя выше своего отца. Недолго послушав одобрительные возгласы, Ракыш, так же громко и внушительно заговорил:

- Как он мог отказать отцу в последней почести, не устроив ас? Может быть, выступая с высокомерием, он хотел принизить славу своего отца? Кунанбая любили и почитали казахи, он возвышался над миром, словно минарет. Так что же - этот Абай считает, будто родился кем-то более благородным, чем отец? Спорил с ним даже при его жизни, всячески пререкался с ним, и еще до схода родителя в могилу совершил гнусный поступок, поднял руку на отца, за что и был проклят им! И вот теперь он еще и хочет завладеть имуществом отца, не дав ничего своим родичам. Если так портятся отношения детей с родителями, то это значит, что в наши времена нравы прогнили насквозь!

- Барекельди! - вскричал Оразбай, подхватывая слова Ра-кыша на лету. - Молодец! Истину говоришь! Что мы делаем с плохим человеком, когда он совершает плохой поступок?

Правильно! Мы собираемся на сходку и сообща пресекаем его деяния. А если этот человек, мало того, что делает дурное, но еще называет себя хорошим? Это значит, что он плюет на всех нас! Выйдя из-под крыла хорошего человека, истинно хорошего, этот Абай презирает нравы-устои, давно живущие в народе. Так не лучше ли нам вовсе изгнать его от себя?

Последние слова были произнесены так четко и ясно, что все баи, бии, аткаминеры, приглашенные сюда отведать мяса серой кобылы, поняли, что это и есть главная цель Оразбая, его просьба, если угодно, его заветное желание... Какое-то время все молчали, уясняя каждый для себя сказанное, а Оразбай довольно откинулся на подушку: наконец-то, после всяческих уходов в сторону, песенок каких-то, удалось донести до собрания свою мысль. Теперь дело за малым: оставалось лишь договориться с каждым по отдельности, встретившись с ним лично или посылая посредников. Постепенно стало ясно, что аткаминеры из четырех дуанов-округов вовсе не намерены даже слово вымолвить в защиту Абая.

Вторым итогом этого весьма успешного пиршества будет их завтрашняя встреча с начальством. Когда эти люди представят свои многочисленные ябедные бумаги, то они же, при отдельном допросе, несомненно, выскажутся в пользу Оразбая.

Третье неоспоримое благо, приобретенное Оразбаем сегодня, было в том, что ему удалось показать себя, - словно блеснув в сумраке копьем. Теперь о нем будут говорить, что именно Оразбай - самый крепкий бай среди тобыктинцев, именно от него исходит главное слово рода Тобыкты. Это он, владетель Оразбай, сумел показать себя ловким, влиятельным человеком, знающим все входы и выходы из коридоров-закоулков власти. Словом, Оразбай не сомневался, что завтра же передаст высокому сановнику Абая, связанного по рукам и ногам.

Проводив гостей, он долго сидел у своей белой юрты, наслаждаясь прохладным вечером, благодушно попивая кумыс перед отходом ко сну - сытый, умиротворенный и спокойный, крепко уверенный в успехе завтрашнего дня.

4

В тот же день в Карамолу с небольшой группой всадников, незаметно спешившись у коновязи, приехал Абай.

Весь вечер прошел на удивление спокойно. Обычно на сходах немало людей целыми толпами приходили отдать ему салем. Сегодня же все было не так, как раньше. В юрте Абая сидели только несколько близких его друзей. Из простого люда пришли лишь самые отчаявшиеся жалобщики. Из власть имущих - никто.

Последнее время многие просто сторонились Абая, побаиваясь его насмешек, жестких нареканий, беспощадной прямоты... Старшины из других родов прежде не упускали случая поговорить с ним, напомнить о себе: ведь он мог стать бием, если на то будет воля народа, и тогда, возможно, придется зависеть от него.

Теперь над Абаем сгустились тучи, и этот вечер был как затишье перед грозой. Оразбаю, разумеется, донесли и о том, когда и с кем приехал Абай, и о том, как встретила его Кара-мола.

На другое утро площадь Карамолинской ярмарки наполнилась гулом: слышался конский топот, звон колокольчиков и скрип колес. Народу все прибывало, вереница больших повозок, запряженных тройками лошадей, тянулась нескончаемо, их обгоняли сотни верховых, поднимая на дороге пыль. Прибывали многочисленные чиновничьи караваны из уездов.

В толпе встречающих прошел восторженный ропот: никогда прежде не приходилось видеть столько дорожной пыли, каковую мог поднять только значительный, протяженный караван. На сей раз на сход пожаловало грозное чиновничье представительство, люди, сидевшие в повозках, были далеко не из простых. Обычно даже по приезду двух-трех крестьянских начальников или уездного главы в степи случался немалый переполох, а тут едут сразу три уездных главы. У каждого при себе было по пять-шесть крестьянских начальников, а уж сколько приставов да урядников должно сопровождать такое шествие, вообще не счесть...

В окружении больших и малых чиновников трех уездов прибыл сам «жандарал». Этот слишком тщеславный человек очень любил всяческие почести, умел обставить свой выход с особой торжественностью и пышностью. Желая угодить этой его слабости, уездная власть помимо простого пристава, урядника, стражников щедро пополнила его свиту несколькими жандармскими офицерами и специальными полицейскими чинами, отчего в целом и вышла столь внушительная армия.

Значительную группу в караване «жандарала» представляли толмачи, секретари и советники различного толка, да еще тайные советники. Пестрая орда власти нагрянула на маленькую Карамолу, словно сель, все скрыв в потоке пыльной завесы, которая шла по всей длине каравана.