Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга III (страница 84)
Именно это коварное наследство и могло прямиком бросить Такежана в руки Оразбаю. Но Такежан не давал своего последнего слова, хотя Азимбай точно сказал: дети Кунанбая не на шутку повздорили.
Все это и держало Оразбая в ауле, не давало отправиться на сход... Вот, наконец, сюда пожаловал Азимбай, уже давно обещавший приехать.
Оразбай и Демеу тотчас отвели гостя в уранхай и хорошенько расспросили обо всем. Азимбай был достаточно хитер, к тому же, не беден, а значит - вполне независим. Ораз-бай то нетерпеливо теребил его за рукав, то наседал, жадно поедая джигита своим единственным глазом, стараясь поймать каждое слово из его уст. Надменный внук Кунанбая отвечал скупо, в общих словах и поведал лишь о самом малом, незначительном.
Вот что удалось узнать... Абай крепко обидел не одного Та-кежана, но и Исхака. Хорошо зная, что все уважают его, и никто не пойдет против, Абай сумел удержать в своих руках наследство Оспана. Будучи старшим, Такежан пострадал только из-за своей робости. Пока не зная, как заполучить свою долю, он прекратил все разговоры.
Азимбай не сказал ни слова о том, какие разгорелись тяжбы между сородичами, однако он дал понять главное: Таке-жан достаточно обижен на Абая. Если вражда разгорится, то, в конце концов, Такежан сам найдет дорогу к Оразбаю. Именно это было благой вестью, что принес Азимбай, да и приезд его в аул также был хорошим знаком.
Поняв, что на большее расколоть джигита не удастся, да и самое нужное уже было выведано, Оразбай оставил их вдвоем с Демеу и вышел из уранхая.
Солнце только что закатилось. В сумерках Оразбай поехал в свои табуны, один, никого не взяв с собой. Под ним был конь заячьего окраса, шея дугой, с широким крупом, накрытый белым чепраком. И сам Оразбай, сливаясь с конем, был сейчас одет во все светлое: на голове - легкий заячий борик, на плечах - широкий тонкий чапан из репса. Всадник двигался неспешным ходом, перейдя к концу пути на бодрый шаг, слился с селевым потоком своего светло-сивого табуна.
Тысячный табун Оразбая был почти всецело светло-сивой масти и носился по джайлау, словно единое, огромное, неприрученное животное. Лошади - жеребцы и кобылы, четырехлетки, пятилетки, составлявшие ядро табуна - были не в меру строптивыми, пугливыми и дикими. На протяженном жели, в пору привязи дойных кобыл, хозяин велел держать не менее ста жеребят. Проезжающий мог залюбоваться светлой вереницей молодняка, - во славу и на радость самому Ораз-баю, - который и делал столь длинный аркан, чтобы показать себя перед людьми.
Сейчас он был один среди своего тысячного табуна, почти в темноте, бесцельно дергая поводья, и мысли его метались, будто не коня он подхлестывал камчой, а самого себя. Вдруг спешивался, вел за собой коня в поводу и бродил по табуну, словно волк на охоте, затем снова вскакивал в седло...
Нечем порадоваться. Оразбай отер слепой глаз, успевший уже иссохнуть, провалиться, как у мертвеца. Сминая в руке борик, глубоко задумался. Вдруг перед ним в темноте всплыло так же одноглазое лицо Кунанбая, с которым Ораз-бай враждовал когда-то.
Конечно! Враждовать надо так, как это умел Кунанбай. Коварно и жестоко, мстительно и беспощадно. Вся злоба Оразбая будто жила в нем сама по себе, копилась с далеких времен. Будь Оспан сейчас жив, он стал бы его самым ненавистным врагом. А теперь его целью был Абай, и уже третий год Оразбай беспрестанно плел свои козни против него, пуская на это дело сотни голов лошадей, которыми он платил чиновникам, писарям и толмачам. Подумав об этом, Оразбай огляделся в темноте, осматривая свой тысячный табун, будто прикидывая, насколько он поредел за эти годы, пущенный на взятки в городе.
Всех опутал паутиной Оразбай! Ее нити тянулись до Усть-Каменогорского, Зайсанского уездов, откуда на чрезвычайный сход съедутся владетели несметных стад и властители степных волостей, аткаминеры, бии. Вдобавок к тому, силки Оразбая были расставлены и в Семипалатинске, чуть ли не в кабинете самого уездного главы, словом, все свитые им веревки смыкались, как сеть, теперь в одном месте - в Карамо-ле, где на днях начнется сход.
Имя Оразбая было на устах волостных и судей родов Ке-рей и Матай, располагавшихся именно в Карамоле. Нашли с ним общий язык и баи, старшины родов Уак, Бура, Найман и Басентиин, кочующих по степным берегам Иртыша. Что касается городских денежных баев, то и с ними в последние годы завел Оразбай тесную дружбу, обмениваясь щедрыми дарами, словно со сватами. Здесь же, в степи, среди тобыктинцев, чуть ли не половина людей из пяти волостей были в кумовстве с ним.
Но только один аул Абая все эти хитроумные, столь широко расставленные сети небрежно обходил стороной. У Ораз-бая словно камень в глотке застревал, когда он принимался думать о том, как рассорить Абая с сородичами. Чтоб их бесы попутали! Пулей, которая смертельно ранит Абая, как раз и могла стать эта распря с Такежаном. И тогда Абай будет обречен на одиночество в родовом Большом доме, а после, может быть, даже изгнан из отцовского аула.
Вот почему Оразбай все это время говорил и думал о дележе наследства Оспана. А теперь, когда Такежан колеблется, надо действовать немедля, не жалея ничего!
Все это кружилось в его голове, когда он, в своем светлом чапане, белый, как призрак, носился по табуну на светлосером коне, пока лошадей после водопоя не погнали на выпас.
Возвращаясь скорым шагом в аул, Оразбай издали разглядел своим единственным, но зорким глазом, что у керме спешилась группа всадников. Чтобы приехать в Карамолу с подобающим сопровождением, Оразбай позвал с собой многих владетельных баев. Вот они и начали собираться: те, что стояли у коновязи, были Абыралы, Молдабай, Жиренше и Байгулак. Когда Оразбай сошел с коня, они только что принялись за вечерний чай, расположившись в большом доме, и принимал их расторопный Ыспан.
Войдя, Оразбай сразу увидел этого безбородого смуглолицего джигита, который уже бежал к двери. Взяв из рук старшего брата камчу и борик, Ыспан усадил Оразбая повыше.
Оглядывая гостей, Оразбай начал разговор, который вынашивал последние дни:
- И когда только казахи перестанут талдычить: Ибрай справедливый, Ибрай мудрый? Глядите, что вытворяет этот «справедливый Абай». Даже Такежана и Исхака, своих братьев, рожденных от одной матери, заставляет выть от обиды. Обоих оставил с пустыми руками, без наследства, выгнал из главного очага Кунанбая, все взял себе! Разве это справедливо? Это ли назовем благородством? Наглость это и пакость, и творит он все это и с живыми, и с мертвыми потомками Ку-нанбая!
Все это Оразбай говорил, захлебываясь от злости, высоко поднимая палец, возвышаясь на торе и яростно сверкая глазом на каждого из гостей.
- Не я ли предупреждал? - вопрошал он. - Не я ли говорил: наследство Оспана, наконец, откроет истинное лицо Абая! Так и вышло. Кто сбивает людей с пути, сводит на нет все хорошее, что оставил Кунанбай? Кто разоряет мирную жизнь целого домашнего гнезда? Абай! Кому он только не вредит? Все, кто идет за ним, отрекаются от праведного пути отцов, становятся изгоями. Почему? Да потому что сам он давно отрекся от всего - от старинных обычаев, нравов, даже от родного языка!
Почти всю эту ночь Оразбай говорил нечто подобное, и его друзья с удивлением слушали его. Никто ничего такого не знал о наследстве Оспана, о распре Такежана и Абая. Ни Абыралы, ни Байгулак ничего не ведали, лишь до Жиренше доползли какие-то туманные слухи...
Молдабай, косо поглядывая на хозяина, думал: «Вот, нарядился в двуличные одежды. Да если бы в его словах была хоть капля правды, он бы не порицал Абая, а поддерживал его.»
- Неужто все это так, Оразеке? - вдруг перебил Оразбая Байгулак, как бы высказав вслух осторожные мысли Молда-бая.
- О чем это вы тут говорите, Оразеке? - усомнился и Абы-ралы.
Оразбай сердито оглядел гостей.
- Е, зачем мне врать, бес, думаете, попутал меня? - искренним голосом произнес он. - Напротив, со мной, за моим дастарханом - сам Кудай всемогущий! Он все видит, и вы скоро тоже узрите... Клянусь жизнью, я говорю истину!
Некоторые гости удивленно переглянулись. Впрочем, после хорошего ужина, после мяса жеребенка, варившегося столь долго, что его уже не надо было жевать, после чая и обильных чаш кумыса, многие переменили свое суждение. Слово за слово, эти спесивые, задиристые баи рода Тобык-ты принялись поддакивать Оразбаю и обвинять Абая во всех смертных грехах.
- Почему же имя Абая тогда у всех на устах? - начал Бай-гулак, славившийся своей рассудительностью. - Почему все ближние-дальние прямо-таки смотрят ему в рот?
Вопрос был обращен к Оразбаю, но тот лишь отвернулся, недовольно махнув рукой. За него ответил более проворный на язык Жиренше:
- Е, Байгулак! Абая величают великим мудрецом, славным оратором-шешеном. А нас кое-кто записал в неучи и невежды, что сгорают от зависти к его золотой короне.
Последние слова, произнесенные с обычной для Жиренше насмешкой, так задели Оразбая, что он задрожал от злости.
- Да на что нам его ученость, даже если кое-кто назовет его великим мудрецом? В чем его ученость? «Предки плохие, отцы плохие, праведный путь казахов плох», - продолжал он, уже якобы передразнивая Абая. - Или вот: «волостной - вор и обманщик», «бии да баи - грабители и насильники», «мулла - невежда и плут». Будто мы и сами об этом. - Оразбай запнулся, но затем продолжал более уверенно: - Что это за мудрость, из-за которой ссорятся дети и отцы, народ сбивается с толку?