Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга III (страница 79)
И только стоило Мусе, перешагнув порог, крикнуть, согласно старинному обычаю, «Араша!» - призывая прекратить бой, как оба драчуна выпустили друг друга и с великим облегчением, радуясь избавлению, без сил пали на войлочный пол.
Впервые услышавший эту степную историйку, Абдрахман то и дело заходился смехом, и по окончании ее живо пересказал Павлову по-русски. Федор Иванович тоже посмеялся.
- Мистификатор! Ловкий мистификатор! - говорил он, смеясь и покачивая головой.
Вскоре присутствовавшие в уранхае заговорили о новых сочинениях акынов. Обсудили дастан Кокпая об Аблае. Затем перешли на поэму «Зулусы», которую уже давно сочинял многомудрый Акылбай. Поговорили о «Мегат и Касым», дастане, который задумал писать Магавья.
А в это время одинокий Абай сидел в своей юрте, испытывая мучительные терзания в душе из-за новых свалившихся на него напастей. Их донес до него Шубар.
Слушая усердного посланника Такежана, Абай тяжелым взглядом смотрел на Шубара. Затем спросил:
- Ясно, что они могли понимать дело только так. Ну а ты как думаешь, дорогой?
Шубар хорошо знал нетерпимость Абая ко всякой скользкой велеречивости, - расправа и разоблачение лжи могли наступить незамедлительно. Помня об этом, Шубар постарался открыто выразить свои соображения.
- Ага, эти разговоры начались ведь сразу после поминок Оспана. Вы все спешили, и годовщину провели до срока. Эти разговоры обязательно должны были начаться - и вот они и начались... На три месяца раньше. Я думаю, тянуть с этим дальше не стоит.
Шубару показалось, что и Абай склонен считать так же.
- Ну раз так, то передай им. Пусть решают вдвоем, как они захотят. Всему, что решат они вдвоем, мне возражать будет неуместно. Пусть начинают разговор! - сказав это, Абай замолчал.
Острая жалость к ушедшему брату, покойному великану Оспану, захлестнула сердце Абая. Не успел еще остыть его след на земле, как принялись раздирать его имущество, делить его земные привязанности, рассекать его честь. Это выглядело отвратительно.
Говоря откровенно, Такежан и Исхак, из одного и того же гнезда Кунанбая, что и Абай с Оспаном, были для них совершенно чужими людьми... Теперь нет Оспана. И что же? Они вспомнили о своем родстве и рвутся к его наследству, с холодным расчетом желая разделить его, каждый в свою пользу. С ними вместе и этот Шубар, сидящий перед ним. Абай вновь сурово уставился на него.
Среди родных и сородичей Абай чувствовал себя чужим, одиноким. Однако это его одиночество среди своих ничем не отличалось от чувства великого одиночества перед косностью всей окружающей жизни уходящей Арки. И осознав это, Абай смог быстро стряхнуть с себя навалившуюся на него новую тоску, и ясность мысли вернулась к нему.
- Значит так, родной! Передай им мое условие, - разговаривать будем только с глазу на глаз. Присутствуете и ты, и они оба, сначала и до конца разговора. Пусть присутствуют еще Смагул и Шаке, они тоже родственники Оспана и его наследники. - Так закончил Абай, уже спокойно глядя на Шубара.
В этот же день еще до вечера в ауле Оспана собрались все родственники. На семейном сходе Абай вел себя перед Такежаном и Исхаком отнюдь не столь напористо и решительно, как на жатакском противостоянии. Здесь Абай, когда братья многословно распинались о справедливости и законности при разделе скота, предпочел молчать. И в дальнейших разговорах, преследующих целью раздел имущества покойного брата, Абай оставался сдержанным и немногословным.
В начале схода первым говорил Такежан. Говорил многословно, пространно, мол, «живые должны жить», «мертвым это не надо, - а живым надо думать о хлебе насущном», долго распространялся о том, что по адату делить имущество умершего должно между его оставшимися живыми братьями, рожденными от одной матери. Давал понять, что тут нужно проявление доброго согласия между братьями, а оно есть между ним и Исхаком. Но так как Абай до сих пор не высказывался по этому поводу, хотелось бы послушать его.
Абай сразу предупредил всех: через неделю ему надо быть на Большом съезде в Карамоле, все вопросы по дележу наследства надо решить до его отъезда. А добираться в Карамолу надо два-три дня. «На наши переговоры остаются четыре-пять дней. Вполне можно успеть за это время, если говорить по делу и не очень долго».
Но от него ждали в первую очередь ответа на вопрос, как поделить главное наследное имущество - скот. Абай спокойно ответил Такежану:
- Я согласен на дележ. Как делить? Решай сам. Дели только все: и скот, и зимники, стоянки и пастбища, домашние вещи и всю ценную утварь.
В первый день родственники занялись подсчетом живого имущества: овец, лошадей, верблюдов, оставшихся в наследство от Оспана.
Три жены его владели - каждая своим зимовьем. Большой дом, поместье Еркежан, находилось в Жидебае. В Мусакуле, удаленном версты на четыре к востоку, находилось зимовье Зейнеп. В свое время Такежан, построив себе зимовье на Чингизе, передал Мусакул Оспану. В третьем зимовье, находившемся на западе, в урочище Барак, поселилась младшая жена Оспана - Торимбала. Это зимовье тоже располагалось недалеко - всего на одном дневном перегоне ягнят.
Наконец, было взято на учет все: зимники, весенние и осенние степные пастбища, нагорные джайлау - со всеми колодцами, источниками, реками и озерами, заповедными сенокосными угодьями.
Когда решения первого дня дошли до ушей Каражан и Ма-нике, то обе байбише были весьма удивлены. «Как? Абай так и сказал, мол, пусть будет дележ, и Такежану передал, как самому старшему, право повелевать всем? Мыслимо ли это?»
«Искренен ли наш Абай, - или здесь какая-нибудь его хитроумная уловка? - мучились догадкой старшие абысын, Ка-ражан и Манике. - Поживем, увидим... Во всяком случае, если Абай развязал руки Такежану, пусть завтра же ахкем Такежан начнет раздел скота и пусть возьмет себе самую большую долю, зачем стесняться? Ежели они втроем решили, что самый старший брат должен править, то пусть крепче держит вожжи в руках!»
При следующем утреннем разговоре Такежан, волнуясь, объявил, что он, как старший, должен получить самую крупную долю наследства. Абай не воспротивился этому.
Затем обсудили, какие весенние и осенние пастбища, какие нагорные джайлау должны отойти Такежану, какие - Исхаку. Спросили, наконец, у Абая, не возражает ли он, и какие земли хотел бы получить? На что Абай ответил:
- Пока что я не собираюсь брать свою долю наследства Оспана - ни скотом, ни землями. Большой дом - это очаг нашего отца, нашей матери. Его надо сохранить, не разоряя. Я допускаю, что наследие может быть разделено, и каждому пусть будет определена его доля. От своей доли я тоже не отказываюсь. Но забирать ее теперь я не буду, пусть останется она пока в сохраненном Большом доме. А вы берите себе все, что хотите, и тут можете не оглядываться на меня. Однако родовое гнездо должно быть сохранено.
На том и разошлись в этот день, не приняв окончательного решения. Но у себя дома Такежан получил от Азимбая следующий совет:
- Отец, если Абай настаивает на своем, то так и скажите ему: добро, тогда я сам въеду в Большой дом. Хотя, если вы не решите, как вам поступить с Еркежан, ваши слова ничего не будут стоить. - Коварный Азимбай настолько осмелел, что позволил себе открыто вмешиваться в щекотливые дела родителей, давая им свои предерзкие советы.
И на третий день переговоров Такежан вышел на полную откровенность:
- Абай, Исхак, если вы и впрямь признаете мое старшинство, то выскажу вам вот какое свое мнение. Главным при разделении остаются зимовья. А в них у своих очагов сидят вдовы. После Оспана осталось три вдовы. И нас, аменгеров, три. И пока не решится вопрос, кто из нас кого возьмет, дело не сдвинется с места. Пожалуй, поговорим теперь об этих вдовах!
Исхак заранее был того же мнения. Абай тоже не сказал слов возражения. Даже молвил с еле заметной улыбкой:
- Говорите. Назовите каждый, кого выбираете.
Такежан мешкать не стал: сразу же назвал имя Еркежан.
Шубар наблюдал за всем этим, думая лишь об одном: «Что же Абай? Чего он хочет?» Были в недоумении и Ербол, и другие. Но Абай и на этот раз их всех озадачил: «Ты старший. Право первого выбора за тобой», - сразу подтвердил свое согласие.
На том дело с вдовами было решено. Так как Еркежан была старшей женой Оспана, то вопрос о наследовании главной доли наследства Такежаном необходимо было обсудить с нею. Шубару и Ерболу было поручено сходить к ней на переговоры.
Но тут неожиданно вмешался молодой Шаке, до сих пор присутствовавший на совете родственников лишь как молчаливый слушатель.
- Омай, почему надо разговаривать с одной только Ер-кежан? Разве нет еще и двух других вдов? Они не должны остаться в стороне!
- Ту-у! Нечего разговаривать со всеми тремя бабами! Мужчины могут решить все и без них! - сердито вскричал Исхак, никак не ожидавший столь неуместного выступления от молодого Шаке.
Но тот не сдавался:
- Не говорите так, Исхак-ага! Они же не совсем посторонние люди! Вы хотите делить их, как нечаянно свалившуюся на вас охотничью удачу. Разве они не люди, - каждая со своими желаниями и своей волей? Да и по возрасту они - не девушки на выданье, которым по семнадцать лет.
Шаке был одним из тех близких родственников Абая, для которых прославленный акын был человеком, достойным всяческого уважения. Два дня он молчаливо присутствовал на семейном сходе, на третий день почувствовал, что пришла пора и ему вмешаться. Доводы его были просты, понятны и убедительны настолько, что все - и даже Такежан, Исхак, Шу-бар - почувствовали себя смущенными и ничего не могли ему возразить.