Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга III (страница 78)
Из всех присутствующих в уранхае акынов круга Абая Шу-бар самый старший, он уже был широко известен в народе, побывал во власти, в племенных делах слыл самым деловитым и расторопным. И в первую минуту не нашлось никого, кто мог бы возразить Шубару.
Но не стал отмалчиваться Абдрахман, который был совершенно не согласен с Шубаром. С досадою взглянув на него, Абиш резко возразил:
- Шубар-ага, ваши слова достаточно сердиты и жестоки. Хотелось бы мне знать, что так сильно задело вас за душу?
Шубар тотчас ответил:
- Да, задело меня, поэтому я и говорю сердито. В ваших стихах и дастанах сегодня поносите вы почтенных биев, а завтра начнете поносить ханов и султанов, потом и вовсе поднимете руку на святые устои ислама! И все это с присловьем: «Русское лучше! Русское истинно!», «Святая Мекка переместилась к русским!», «Все хорошее - у русских!». Ну и куда мы ведем свою молодежь? Во что превратим наш исконный степной аул, стоящий на просторах Арки уже тысячелетия? Вы хотите погубить душу нации - наш аул?
Он выкрикнул это с большим чувством, - давно уже все это накипело у него на сердце.
Абишу было ясно, что обвинения Шубара направлены не на юного Дармена, а на самого Абая. И в душе Абиша вспыхнуло гневное пламя возмущения и протеста.
- Вот как! Восславляя древний аул Арки, вы наш аул, аул Абая, - считаете заблудшим аулом! - воскликнул он. - Вы считаете, что мы утеряли направление Мекки, что наш аул потерялся между исламом и русскими. А вам не кажется, что только наш аул сейчас знает, где находится для казахов их подлинная Мекка и священный Кааба? Вы хотите отпугнуть нас от русских... А сами что делаете? Вы ползаете перед ними, перед Никифоровым, Казанцевым, перед губернатором - чтобы только получить из их рук любую власть - и попользоваться ею ради своей выгоды.
- Нет! Власти мы хотим, чтобы просто выжить под русскими! Чтобы народ защитить!
- А кто вам угрожает? Таким, как вы, ничто не угрожает. А вот вы, властители в степных волостях, - вы-то и угрожаете существованию своего народа. Становитесь бедой для них!
- Омай! О чем ты говоришь?
- О том, что слышите! Ни у Оразбая, ни у Такежана еще и в мыслях не было - обвинять аул Абая столь коварно, клеветать на него так гнусно! - крикнул Абдрахман, побледнев от ярости.
- Е! Какая клевета? А ты разве сам - не орыс, не русак? Ты сам-то куда идешь?
Сказав это, Шубар не стал спорить дальше, спохватившись, что его слова могут дойти до Абая-ага. И, вспомнив поручение Такежана, с которым тот направил его сюда, Шубар быстро повернулся и покинул юрту. Оставшиеся в уранхае джигиты и к словам, и к уходу Шубара отнеслись вполне спокойно.
Абиш только сейчас завершал устный перевод поэмы Дар-мена для Павлова. Тот выслушал с видом глубокого удовлетворения и, повернувшись к молодому акыну, взял его руку обеими своими руками, стал трясти ее и растроганно приговаривать:
- Джаксы, Дармен! Джигит, хороший акын! Молодец! - далее он говорил Абишу уже на чистом русском языке. - Именно так и должна звучать истинная поэзия! Смело, свободно, бесстрашно и правдиво!
У Дармена, которому Абиш перевел слова Павлова, вспыхнули глаза, молодое, красивое лицо просияло. Павлов добавил к сказанному:
- Дармен, Магаш, вам надо подумать и о том, чтобы писать песни и поэмы о делах сегодняшних, о событиях, происходящих вокруг вас. Например, - чем история Базаралы не тема для поэмы? Его прошлые подвиги, его борьба за жатаков...
- А ведь я прямой потомок Кодара! - воскликнул Дармен, горячо воспринявший слова Павлова. - Разве не будет правильным - именно мне воспеть гнев народа по невинно убитому батыру? Его ведь казнил Кунанбай.
Глаза Дармена горели все ярче, в них зрела великая решимость. Абиш, Магавья, Какитай - старшие друзья его с глубоким пониманием и с любовью смотрели на него.
Но с особенной теплотой и глубоким чувством благодарности смотрел на Дармена Абдрахман. Ведь именно этот с порывистой, нежной душою юноша пришел к нему на помощь и спас его счастье, когда Абиш был готов навсегда отказаться от него. Совсем недавно, сразу же после поминок по Оспану, Акылбай, Кокпай и Дармен съездили в ногайский аул и славно, вполне успешно, провели все переговоры по сватовству Абдрахмана. Молодые сваты, в качестве свидетельства ее чувств, привезли жениху письмо от невесты. Это послание нежной души и целомудренной страсти было написано красивым, возвышенным слогом, словно песня, вылетевшая из самой глубины любящего сердца...
Памятуя недавние слова о том, что поэту надо писать и «о делах сегодняшних», Магавья стал рассказывать друзьям о начавшейся в аулах Кунанбая борьбе за наследство Оспана, о чем поведал Ербол-ага ему и Акылбаю. Рассказал Магаш и о том, что в эту борьбу и в интриги семьи рьяно вступили байбише Каражан и Манике.
- Спроси, Абижан, что думает по этому поводу Федор Иванович? - обратился Магавья к брату. - Представляют ли подобные дела интерес для поэзии?
Абиш, прекрасно владевший русской речью, стал живо, в подробностях рассказывать Павлову о сложившихся после смерти Оспана внутрисемейных обстоятельствах - в связи с древними степными законами аменгерства. Павлов слушал с живейшим интересом.
- Любопытно все складывается, весьма любопытно! - воскликнул он. - Вы как-то говорили мне: история степной жизни течет медленно, она почти не меняется. Но разве это так, Абдрахман Ибрагимович? Смотрите: разве осмелилась бы, еще во времена Кунанбая, какая-нибудь байбише вмешаться в семейную политику? Ну а в сегодняшней ситуации, как я понимаю, первейшая роль в этой политике принадлежит именно двум байбише! Конечно, все это происходит на приниженном обывательском уровне, в соответствии с умственным уровнем наших байбише, но сам факт говорит о многом! Ведь таких проявлений не было и не могло быть на протяжении многих эпох в Азии. Не напоминает ли это, - в смехотворном виде, правда, - смену династий в некоем великом ханстве, после которой большое государство распадается на ряд мелких? Но как бы там ни было, я считаю, что про интриги двух главных байбише написать стоит, пусть не драму или трагедию, но хлесткую комедию - вполне! Ох, до чего же в вашем казахском обществе пригодился бы сейчас собственный Салтыков-Щедрин! Сколько великолепных образов для его сатиры!
Абиш перевел слова Павлова для своих друзей. Его с интересом выслушали, затем, переговорив меж собой, молодые акыны попросили Абиша рассказать гостю из города, что в среде казахов бытует немало самых остроумных и едких сатир на смешные и нелепые стороны их жизни. Какитай попросил передать, что осмеяние смешного стало для них истинным и почитаемым искусством.
Высказался и Акылбай, не часто вступающий в общий разговор, но всегда внимательно следящий за его общим ходом и знающий всю подоплеку.
- Е! Известно ли вам, что подстрекает этих двух байбише не кто иной, как сын Каражан, наш двоюродный брат Азим-бай?
- Омай, да это же известный подстрекатель!
- Не спит, не ест - только и думает, кого бы с кем стравить!
- Е! А знаете ли вы, кто его наставник в этом ремесле? Не знаете? Да это же сам Калдыбай.
- Кто таков? - спросил Абиш.
- Калдыбай - это Калдыбай! - ответил Какитай, улыбаясь, и продолжил. - Со стороны посмотреть на него - это тихоня, кроткий и смирный человек. Сидит себе в своей юрте, пьет чай с гостем из соседнего аула. А гость этот был безрассудный и дерзкий джигит, самого высокого мнения о своей силе и храбрости, то и дело вступавший в драки с кем попало. В это время Калдыбай слышит голос другого джигита, своего аулчанина, который подходит к его дому. И Калдыбай, сидевший до этого молча, попивая чай, вдруг поднимает голову - и в тот миг, когда сосед входит в юрту, громко кричит жене, словно бы сильно перепугавшись... сначала выкрикивает всего одну фразу, которую должны были услышать оба гостя:
- Апырай! Гляди, баба, как бы они не сцепились! Ведь это же враги, терпеть друг друга не могут!
Сидевший гость грозно бросает входящему:
- Эй, ты! Как смеешь войти туда, где я нахожусь?
А входящий был таким же бузотером и грубияном, как и сидящий гость. Он так и взвился с ходу:
- Е, тещу твою... отца твоего! С чего ты взял, что я не должен заходить? Знать тебя не знаю.
Тогда Калдыбай второй раз открывает рот и произносит:
- О, Алла. Говорил я тебе, баба, - сейчас эти двое драться начнут!..
Только успел сказать это, как двое джигитов кидаются друг на друга, словно бараны. И Калдыбай кричит третий раз:
- Жена, пай-пай! Скорее убирай чай-посуду, они же все разнесут! Ни за что не остановятся! Ведь оба неудержимые! Сама уходи, баба, из дома, скорее беги к длинноногому Мусе! Пусть придет и разнимет джигитов, мне их не разнять, здоровье не то! Скорее беги, баба, они же будут драться насмерть, никто первым не уступит!
Жена Калдыбая побежала за длинноногим Мусой, а Кал-дыбай спокойненько уселся в сторонке и стал наблюдать за дракой. Юрта Мусы находилась на расстоянии полуверсты.
Два джигита усердно работали кулаками. Первым, стало быть, никто из них уступать не желал. Иногда, правда, выбившись из сил, оба топтались друг перед другом, уже не обмениваясь ударами, выпучив налитые кровью глаза. Слегка передохнув, снова принимались махать кулаками. К тому моменту, когда, наконец, прибежал длинноногий Муса, чтобы разнять их, - оба стояли посреди юрты, надсадно хрипя, совершенно обессилев, держа друг друга за грудки.