Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга III (страница 59)

Восприняв эту шутку, Даркембай одобрительно кивнул головой и улыбнулся в бороду. Так они и перешучивались, оживленно разговаривали, словно сверстники - трое разного возраста людей.

- Е, Абиш, айналайын! Чего уж там! А ведь немало казахов, которые про таких, как я, помахивающих топориком, теслом, -и слышать не хотят. Хотя, плохо ли, хорошо, а только моими стараниями появляются в степи новые арбы и сани. А ведь некоторым только искусство подавай, под которым они понимают одно - подпевать под домбру: «арий-айдай! бодай-талай!» - потешно пропел аксакал, подмигивая Абишу.

Молодые джигиты расхохотались.

- Нет, каково загнул! Старый скакун до сих пор строптив! Не подходи сзади - лягнет, мало не покажется! - сказал Дармен, любуясь на аксакала.

А тот уже с серьезным видом говорил Абишу:

- Оно, конечно, хорошо - учиться. Но плохо то, что, окончив учебу, вы не возвращаетесь в родные края, а уходите на чужбину - без всякого сожаления. Вот, сын Молдабая живет теперь в Ташкенте, уехал туда по службе. И ты теперь, дорогой, собираешься поступить так же. Все это мне не по душе, скажу тебе прямо, сынок. Вас послали учиться родители. Люди ждали вас, как ждут плодов, когда они созреют. Почему бы вам не принести в родные края те знания, которые вы получите?

Разве то, что получили, чего достигли, вы оставите только для себя? А ведь позади вас наша неграмотная степь - ваши невежественные родичи и близкие, молодая поросль, обреченная быть необразованною. Айналайын, а почему бы тебе не вернуться в родную среду, не собрать вокруг себя тех, кто ищет знаний, не возглавить их, не передать им свет своих знаний? Ты погляди только на Абая-ага! Сколько света вокруг исходит от него только одного! Даже Баймагамбета возьми, - когда этот джигит, который не может отличить букву от простой черточки, заночует, бывало, у меня, то я впитываю от него, бывшего нукера Абая, столько мудрейших историй, сколько течет воды в потоках реки Дарьи! Е, сынок, разве не становится подобным одинокому дереву в степи всякий образованный человек, если не разбрасывает вокруг себя семена своих знаний? Хочешь достигнуть в своей жизни какой-то высокой цели, - достигни ее вместе с людьми, с юной порослью, - один ты этой цели никогда не достигнешь. Как ни свирепы и хищны волки, роющие норы, чтобы прятать там своих детей, - разве они не обучают своих наследников звериным повадкам и охотничьим навыкам, чтобы волчата выжили и могли сами охотиться?

Абиша поразил последний довод старого жатака. Сраженный его несомненной правотой, юнкер согласно закивал головою. Абиш таил в себе мысли, которыми не делился даже с отцом. Одной такой мыслью было: «А что, если я вернусь в родные края и останусь здесь, чтобы готовить казахскую молодежь для учебы на русском языке?» Слова аксакала почти в точности совпали с этими мыслями Абиша.

В юрту прошла жена Даркембая с двумя ведерками, полными только что надоенного молока. Звали ее Жаныл, она была женщина средних лет, намного моложе Даркембая, родила ему сына Рахима. В прошлом она была невесткой в роду Бокенши, но овдовела, и ее сосватали за Даркембая, который тоже овдовел к тому времени.

У Даркембая от первой жены родилось несколько детей, но все они умирали в самом раннем возрасте. И вот Жаныл родила Рахима, которому уже исполнилось семь лет. В доме Дар-кембая, на склоне его лет, зажегся огонек новой жизни. Жаныл оказалась для него хорошей женой, она с уважением относилась к тому, что ее муж столь почитаем в сообществе жатаков и среди его сородичей жигитеков. Глядя на своего единственного сына, который благополучно рос среди босоногой детворы, Даркембай словно обрел вторую молодость.

Теперь он не походил на горестного старика, который, по словам Абая, мог только жаловаться на судьбу. У него появилась новая жажда жизни и стремление к созидательному труду. Он хотел жить и трудиться ради сына Рахима, ради Жаныл. Человек большой жизненной силы, могучий телом и душой, да и умом наделенный недюжинным, Даркембай перешагнул порог шестидесятилетия - и за ним обрел новый огромный интерес к жизни. Крепко затянув пояс, он бодро зашагал навстречу ей.

Все близкие друзья заметили возрождение Даркембая, славного жатака, мастера на все руки, и радовались за него, - особенно Абай и Базаралы. Поддерживая старика на его обновленном житейском поприще, Абай к тому, что ежегодно помогал с зимней заготовкой мяса - согымом, теперь стал передавать Даркембаю на все лето двух-трех дойных кобылиц и одну молочную корову...

С приходом в юрту жены Даркембай отложил свою работу, крикнул бодрым голосом:

- Жаныл! В твой дом пришли гости! Да еще какие гости! Вот, Дарменжан мой и с ним Абиш - зашли проведать меня. Пойдите вместе с Рахимом к стаду, приведите скотину. Приготовьте казан-воду!

Тотчас из юрты появилась Жаныл, подошла к мужчинам и тепло поздоровалась с ними.

- Что же вы на голой земле сидите! - воскликнула она. -Сейчас я вам постелю, а вы вставайте!

Быстро вынеся из юрты войлочную подстилку-сырмак, расстелила ее и усадила гостей.

- А за мною прибегал Рахим. Я доила овец, он прибежал и кричит: «Апа, быстрей! Дармен-ага привел с собой гостя! Заканчивай доить, пойдем домой!»

Смущенный Рахим крутился сзади Жаныл, прячась за ее юбку, тыча кулачком ей в спину: мол, не рассказывай ничего! Стеснительный мальчик так и не показал своего лица, прячась за матерью.

Гостеприимная семья собиралась принять гостей от всей души, щедро и радушно. Однако Абишу, хорошо знавшему о скромном достатке семьи, не захотелось вводить ее в такие большие расходы,

- Нет, Даке! Нет, женеше! О том, чтобы скотину забивать ради нас, и речи не может быть! Рахмет, не утруждайтесь! - убедительно заговорил Абиш. - Нам, пожалуй, уже скоро возвращаться. Разве что чаю успеем попить да накоротке перекусить. Е! Не отказался бы я и от горячего молока. Иногда для меня овечье молоко лучше, чем мясо! - сказал Абиш.

Его поддержал Дармен:

- Даке! Женеше! Абиш прав. Со дня своего приезда он все время был на жаназа вместе с отцом, и они даже не поговорили, как следует, между собой. Сегодня вроде поспокойней было с гостями, и Абиш смог уйти. Но его уже, наверное, ждет Абай-ага. Достаточно будет, женеше, если подадите свежий овечий творог и добавите туда густой сметаны. Получится наша славная казахская еда «аклак». Наверное, в Петербурге Абишу не каждый день приходилось кушать это блюдо!

Охотно соглашаясь с Дарменом, Абиш сказал:

- Нет ничего вкуснее этой еды! Но в Петербурге не то что каждый день - в году ни разу не выходило попробовать ее! Соскучился я по такой еде! Женеше, пожалуй, и правда, сделайте для нас сейчас аклак! - И говорил он это непринужденно, по-свойски.

Вскоре, когда вечерняя мгла стала поглощать окружающее пространство степи, мужчины зашли в юрту. Там в очаге пылал яркий кизячный огонь, освещая дом изнутри, высокое пламя взметывалось до предельной своей высоты и жадно лизало дно подвешенного казана. На торе были постелены войлочные ковры и стеганые одеяла-корпе.

Даркембай продолжил разговор, начатый еще вне юрты.

- Свет мой ясный, Абиш! Люди этого аула снова оказались поставленными на колени. Разорили нас вконец, - настолько измучили за последние два-три года, что народу уже не подняться, - говорил Даркембай, сидя на краю устроенной на полу семейной постели.

Абиш сидел перед ним на сложенном одеяле-корпе. Внимательно слушая старика, Абиш неотрывно смотрел на него и пока что хранил молчание.

Вскоре он спросил о том, чем раньше мало интересовался:

- Даке, хочу спросить у вас вот о чем... Жатаки этого аула и все бедные жигитеки - как они повели себя в то время, когда происходил набег? Что говорили разоренные бедняки, когда была разгромлена стоянка Такежана и угнаны табуны?

В ответ Даркембай сначала ясными глазами, спокойно посмотрел на Абиша, после чего ответил:

- Если я верно угадал твои мысли, тебе хотелось бы спросить у меня: «Суть человеческая обнажается во время больших испытаний. Ты заметил, мол, как все это было?» - Старик поворошил палкой в огне очага под казаном, затем продолжил: - Хорошо, скажу тебе то, что я заметил. Сразу скажу, что я очень доволен тем, как вели себя жатаки. Затем скажу, что и жигитеки, та небольшая часть, что пошла за Базаралы, показали себя с хорошей стороны, совершили немало смелых поступков. Они шли в набег с кличем мести от всех обездоленных, оскорбленных, униженных. И позднее я понял, что в набег людей увлек не только Базаралы. Их толкнул на выступление собственный гнев, перехлестнувший через край. Страшен гнев кротких, мирных людей. Они схватились за соилы! - При этих словах глаза старого жатака воинственно сверкнули. - Таких извергов, как

Такежан, в нашей степи не один, не два. И вот прошел по степи клич разгневанной голытьбы: «Устроим невиданный погром, беспощадный, как злой зимний буран во время джута!» Я тогда не мог узнать многих из своих людей! Я еле удерживал их от безрассудства. Повсюду злой крик, угрозы, смута - в степи, в городе. Базаралы поехал туда один, решив ответить своей головой, чтобы месть властей не коснулась народа. Никому не позволил держать ответ вместе с ним, сражался в одиночку, ходил по лезвию меча. Он шел по адскому мосту, который мог рухнуть в любой миг... Понимая всю опасность, мы с Абылгазы еле сдерживали разгневанный народ. А ведь были отчаянные головы, которые заявляли: «Все предадим огню, и сами сгорим в нем! Лучше этим кончить, чем мириться с проклятой нищетой!» Среди жатаков с такими настроениями ходили даже дети, даже молодые невестки!