Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга III (страница 61)

Абиш спросил у молодого друга об одном обстоятельстве, давно беспокоившем его.

- Оу, Дармен, скажи мне, как Магрипа? Почему ты до сих пор ничего не рассказываешь о ней?

С ответом Дармен не задержался.

- Абиш, у Магрипы ничего не изменилось! Все по-прежнему. Я ничего не говорил, полагая, что ты все знаешь из письма Ма-гаша.

- Но письмо от Магаша я получил в начале зимы. С тех пор прошло месяцев семь-восемь!

Дармен тотчас понял, чего опасается Абиш.

- Я думаю, не месяцы - годы могут пройти, а Магрипа будет все такая же! Замечу тебе, ага, - Магрипа верна и предана тебе одному! А всей ее надеждой и утешением является твое единственное слово, о котором в прошлом году ты поведал мне. Абиш, да она в тебе души не чает!

Выслушав Дармена, взгрустнувший Абиш тихо вздохнул.

- Но я, Дарменжан, пока не принял никакого решения. Я чувствую себя перелетной птицей, улетевшей в дальние края. Впереди еще один год учебы. Кто его знает, как повернет судьба. Заставлять девушку ждать, не давая ей уверенности, совершенно несправедливо с моей стороны. я это понимаю.

- Это правда! Родители ее, все близкие родственники озабочены тем, что Магрипа оказалась связанной без веревки. Но наши аулы не собираются упускать ее из рук. Не получилось

сватовства в прошлом году, получится в этом... Твои родители могли бы, конечно, дать благословение и в будущем году, как полагаешь ты. Но если этим летом не обменяешься с Ма-гиш словом верности, то обречешь эту чудную девушку еще на большие мучения. Я давно хотел сказать тебе это - и теперь говорю! Абиш, подумай о Магрипе!

На все это Абишу нечем было возразить, он лишь молча кивнул головой. Но, приложив руку к груди, он только тяжело вздохнул. И ничего не сказал в ответ Дармену. Даже в том случае, если бы он был здоров, на вопрос о женитьбе он ничего не мог бы ответить. Ибо то, что он узнал в разговоре с Даркембаем, - о создавшемся тяжком положении народа, о душевном разладе постаревшего отца, о враждебном отношении к нему сильных родичей, - все это не позволяло Абишу заявить другу о своем немедленном согласии на женитьбу. Но какой-то ответ надо было ему дать.

Абиш взял под руку своего младшего друга.

- Апырай, Дармен, почему зло существует безнаказанно? Почему так несчастна и бесправна наша необъятная степь? Почему нашлось столько людей, вставших на сторону злого Ораз-бая? - спрашивал Абиш.

- Абиш, то, что ты услышал от Даке, это всего лишь часть целого. Всего, что происходит у нас, ты еще не знаешь.

Отбросив в сторону общие рассуждения, Абиш перешел к злобе дня.

- Кроме Оразбая, на Чингизе кто враждебно настроен против отца?

- Дальние и ближние.

- Кто дальний? Кто ближний?

- К примеру, дальний, - это Жиренше. Ближний - не кто иной, как твой дядя Такежан. Крыши его аула видны отсюда.

- А Такежан отчего не уймется?

- Его вражда к Абаю - дело особенное. И действует он скрытно. В разных местах расставляет свои силки, выжидает, устраивает засады. Усердствует не меньше Оразбая и Жирен-ше. Слышал я, что твой дядя Такежан замышляет что-то очень подлое и коварное... Мне трудно говорить об этом, потому что я ничего доказать не могу.

- О чем ты, Дармен?

- Словом, в этом траурном году, до годового аса по Оспану, было бы Такежану позорно выставлять на люди свою враждебность к Абаю. Но, с другой стороны, Оразбай, Жиренше торопят его, подталкивают в спину: «Действуй скорее. Цели наши одинаковы. Если немедленно не присоединишься к нам, то считай, - ты не получил свое и пролетел мимо». Чтобы угодить им, Та-кежан стал искать повод, чтобы окончательно порвать с Абаем. И сейчас, говорят, он уже нашел такой повод.

- Что за повод? Какой? Поясни.

- Он касается того, чтобы выставить все достояние покойного Оспана на дележ.

- Что?! Какой дележ? Ведь и года не прошло после смерти Оспана-ага! Перед глазами у всех стоит еще его незабвенный образ!

- В том-то и дело. Ведь говорится: «Коварный друг, который хочет свалить товарища с коня, садится позади него». Словом, Такежан хочет возложить на Абая какую-то тяжелую вину, а потом, разорвав с ним, открыто перейти на сторону Оразбая, Жи-ренше. Возможно, все прорвется на днях - словом или делом. Ты сам увидишь все. - Сказав это, Дармен окончательно замолчал.

Да и Абиш ни до чего не стал докапываться. Он решил, что об остальном подробно расспросит у брата Магавьи и у отца.

2

Пора осенняя. С джайлау из-за Чингиза возвращаются на Ералы аулы, занимают привычные для них стоянки, просторные осенние пастбища.

В траурный дом Оспана между тем продолжали приезжать люди из прикочевавших на осенние пастбища аулов - близко расположенных к аулу Кунанбая и дальних. Всем хотелось выразить скорбь по кончине Оспана, помолиться в траурной юрте за упокой его души. И с прибытия первых кочевий на осенние пастбища дней десять в траурном ауле не было покоя от многочисленных посетителей.

Сейчас аул Оспана расположился в урочище Ойкудук, на своем обычном стойбище, и вокруг него находились аулы Та-кежана, Абая, Акберды, Майбасара. Табуны холостых кобылиц паслись отдельно от остальных косяков, и вместе с ними разошлись по равнинным пастбищам очаги Азимбая, Ахметжана -сына Майбасара, Мусатая - сына Акберды, а также и других байских сыновей, - отдельным очагом от родительских. Гоня табуны многочисленных лошадей, большей частью молодняка, эти байские отпрыски откочевали на обильные водой пастбища Малого Каскабулака. Их стоянки располагались недалеко от Ойкудука, в лощинных складках хребтов Сарадыр, Шолпан.

И однажды в тех местах произошло неожиданное событие. Случилось это в поселках земледельцев, что находились за горами Шолпан, Сарадыр.

Еще за день до этого ничто не предвещало надвигающейся бузы. В бедняцком ауле, наоборот, царило радостное настроение. В осуществление жатакской надежды созревал хлеб на посеянных участках. Благодаря обильным дождям, излившимся летом, на богарных полях поднялся небывалый урожай. Особенно густым и тучным уродился хлеб у подножий гор Шолпан, Каскабулак и вокруг старинного колодца Тайлакпай.

Здесь было распахано около шестидесяти небольших делянок, принадлежавших двадцати очагам. В этом году засеяли поля Базаралы, Абылгазы и другие жигитеки, подавшиеся в жатаки. Было немало крохотных лоскутов этих новоявленных жатаков - из тех бедных кочевников, которых разорил судебный штраф за угнанные табуны Такежана.

Поля созрели, налились яркой желтизной, пора жатвы уже была близка. Но опытный жатак Даркембай сдерживал нетерпение голодных земледельцев: «Подождите еще дней десять, пусть колос пожелтеет, как золото».

Но изголодавшимся беднякам не терпелось попробовать зерно нового урожая. В большинстве семей имелись только истощенные коровы без молока и яловые овечки, переставшие доиться. Не в силах больше ждать полной зрелости хлебов, отощавшие семьи срывали спелые колосья, собирали их в полы одежды и дома, растирая их в ладонях, получали хлебные зерна. Затем прожаривали их всухую, без масла, и толкли в ступах. Полученным толокном кормили старух и стариков. Детям давали прожаренную пшеницу.

В эти дни в каждом очаге горел огонь, в раскаленных казанах с треском жарилась пшеница. С грохотом в ступах толкли прокаленное зерно. Женщины, подростки шли на поля, брали с собой и маленьких детей - все рвали колосья и носили домой пропитания ради.

На своем поле трудились маленькие внучата старой Ийс, Асан и Усен. Им бабушка разрешила собирать зрелые колосья с края их небольшого надела. В этом году Асану исполнилось семь лет, Усену - пять. Лица, босые ноги, ручонки детей были коричневыми от загара. На Асане были широкие штаны-дамбалы и рубашонка, Усен же был в одной рубашонке.

Перед тем, как зайти в поле, Асан озабоченно наставлял братишку:

- Будем брать только спелые колосья. Но ты их не трогай! Я знаю, я сам буду их собирать, а ты подставляй рубашку.

- А я что, не буду собирать? Аже и мне велела зерно собирать.

- Нет, ты не понимаешь в зрелых колосьях! Ты будешь рвать зеленые, а потом их нельзя будет кушать! - волновался Асан.

- А ты покажи мне, и я буду рвать спелые! - не сдавался Усен.

- Говорю же тебе - нет! А то в следующий раз не возьму тебя с собой! Ты же еще маленький! Вот, как я говорю, так и делай, слушайся меня, Усентай, айналайын! Держи свою рубашку, а я буду класть туда зерна! Хорошо?

- Ладно, хорошо!

Братья, наконец, договорились и вместе осторожно вошли в высокую пшеницу. Асан, который только вчера еще собирал вместе с бабушкой колосья, сегодня уверенно справлялся с работой. Он сорвал спелый колос и передал его братику. Дети без умолку разговаривали.

- Не будем топтать пшеницу! Бабушка сказала, если испортим стебли, будет плохо. Ни одного стебелька нельзя ломать! Ты иди вслед за мной по моим следам, Усентай! Если хоть один стебелек сломаем, бабушка больше не разрешит нам ходить на поле!

- Е, бабушка дома еще пожарит пшеницы! Как вчера. - Усен хотел потихоньку сорвать один колосок, но Асан, заметив это, грозно посмотрел на него: «не трогай!», - и Усен быстро отдернул руку, затем снова заговорил, как ни в чем не бывало. - Бабушке мы растолчем зерно, как вчера, а она заправит его молоком! Как вкусно! Разве не вкусно было, Асанжан?

- Вкусно, - сдержанно буркнул Асан, вспоминая вчерашний талкан, полученный от бабушки на ужин. - Через десять дней начнем жатву, так сказал сам Даркембай-ага, - с важным видом сообщил Асан то, что услышал от старика при его разговоре с бабушкой Ийс.