Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга III (страница 53)

Так смотрит охотничий беркут, когда с него срывают томагу, - блеснет острым взором, словно огнем обожжет, и потом вновь остынут его глаза.

Горькая жалость охватила Абая, он не отрывал взгляда от лица Базаралы, когда-то такого здорового и полнокровного. Расспрашивая о его болезни, Абай никак не мог отвязаться от собственного сравнения: беркут, изнывающий под черной тома-гой, - вольный охотник, исхудавший в унижении плена, - База-ралы - пленник своей болезни.

Сквозь раскрытый полог Абай видел, как перед юртой, у земляного очага суетится жена Базаралы - Одек. Она была сухощавая, сморщенная, вся какая-то почерневшая, будто прокопченная в дыму очага. Войдя, Одек аккуратно постелила гостям кошму и одеяла, с почтением взглянув на Абая. Хлопоча, женщина весьма участливо расспрашивала Абая и Ербола о чадах и домочадцах - всех помнила, каждого называла по имени. Ба-заралы поглядывал на жену с одобрением, радуясь, что она так хорошо принимает гостей. Выйдя наружу к очагу, она принялась готовить чай, тут подошел ее старший сын - Сары, и она о чем-то пошепталась с ним, затем позвала свою молодую рыжеволосую невестку, попросила принести воды и дров.

Отвечая на расспросы гостей, Базаралы рассказывал обо всех подробностях своей болезни, словно о долгом кочевье в степи.

- Кости ноют, локти-колени болят, от простуды, наверное, -закончил он.

- Вряд ли это простуда. Скорее, у тебя куян²², - неуверенно заметил Ербол.

- А отчего бывает куян? От простуды и бывает! В тепле чувствую себя человеком, а чуть похолодает, испортится погода, так и сам начинаю портиться, словно бахсы-шаман, которого одолевают шайтаны! - пошутил Базаралы, будто подтрунивая над самим собой.

- Все дело в джайлау, - сказал Абай, сведущий во многих вещах, в том числе и в медицине. - Нельзя при такой болезни постоянно кочевать, жить на холоде.

- Не говори! Эти беспрерывные кочевки под проливным дождем и вовсе меня доконают.

- Е, почему бы тебе не осесть? Не так и велик твой табун, чтобы пастбище на твоем джайлау вконец оскудело.

- Оно, конечно, так! Но попробуй докажи это соседям... Не дают покоя: «Смотри, аул Байдалы уже откочевал!», «Вон, Жабай и Бейсенби откочевывают!» Так и твердят все соседи-сородичи. Честно слово, Абай, я, как заболел, все думаю: неужто мы вечно должны кочевать? И почему должны.

Ербол прищелкнул пальцами, будто поймав дерзкую мысль Базаралы, и решил разговорить его. Сказал:

- Значит, как ты думаешь, Даркембай разумно поступил, осев раньше всех?

- Конечно, разумно! Я сам нынче кусаю локти, что не пошел в оседлость вместе с ним, в его же ауле. И, кстати, локти бы теперь не болели! Живу в хвори и тяготах, и только злюсь и на себя, и на своих людей.

- Е, я вижу, ты хочешь, чтобы все кочующие казахи стали мужиками. Хочешь отбить их от ремесла предков?

- Это ремесло довело нас до бедности, до нищеты! - с горечью воскликнул Базаралы. - Кто в этом мире самый жалкий, самый униженный? Только казах! Вон, другие народы живут... У всех есть города, теплые дома, у каждой семьи - крыша над головой. А у нас - лишь бескрайняя степь, безлюдная пустыня! И носимся по ней, словно перекати-поле, гонимые ветрами. То там мелькнем, то тут, пыль только поднимем, даже следа в песке не оставим. И, однако, называем себя хозяевами степи, считаемся единым народом. Но что от нас останется, кроме этой вот пыли?

Базаралы всего лишь обращался к Ерболу, это были вопросы, которые один человек задавал другому, заранее зная, что тот не сможет дать ему ответа, но Абай вдруг подумал, что в его словах звучит голос целого народа, причем обращенный и лично к нему. Ведь Абай был не простым сыном кочевников: он знал о жизни за пределами этой степи, и кто, как не он, мог что-то сделать, посоветовать?

- Базеке, твои слова, для меня как горький яд! - в сердцах воскликнул он.

- Не я его настоял! - ответил Базаралы. - Этот яд был выжат по капле из каждого, кто кочует по джайлау. И противоядие - в твоих руках!

- Что я могу поделать? Я всего лишь пою песни, утешаю словом, вынашиваю в голове мысли.

- Е, и это немало! Окрыли меня, подними, найди самые сильные, нужные слова, - Базаралы посмотрел на Абая с надеждой в глазах, как больной смотрит на врача.

Вошла Одек, держа в своих сухих руках помятое медное блюдо с чайником и пиалами, гости подсели ближе к дастарха-ну, хозяин остался в постели. Ербол протянул ему полную пиалу. Абай все думал над прозвучавшими здесь словами, молча потягивая крепкий чай.

- Ты хочешь сказать, Ербол, что нам так на роду написано -кочевать? - вновь заговорил Базаралы. - А как быть с теми волками, что берут с нас недоимку, карашыгын? Разве попались бы мы им на растерзание, если бы жили где-нибудь оседло? Разве не по своей воле мы угодили в ад, твердо стоя на своем и не желая покидать джайлау?

Все это Базаралы говорил, глядя на Ербола, теперь протянул ему свою уже пустую пиалу и обратился к Абаю:

- Помню, как ты отбросил этих злобных шакалов, хорошенько отхлестав их по мордам! Я с большим удовольствием на это глядел, но все же... Успели они таки поиздеваться над людьми! Бедный, несчастный народ, только и вопит, всполошенный, словно стая куропаток. Жаль, что я в те дни тоже был задавлен болезнью, а не то бы пошел с тобой, пусть даже пришлось умереть. Хотелось повести всех своих людей, чтоб разогнать эту черную стаю. Нет у Базаралы ни богатства, ни чего-то такого, что можно было бы потерять. Лучше хоть один день прожить, как подобает мужчине, чем заживо сопреть в этой постели! -воскликнул Базаралы, гневно хлопнув ладонью по одеялу.

Ербол посмотрел на него с восхищением:

- Вот так Базеке! Сам говоришь, что больной, а волю-то свою еще не потерял!

- Верно, - поддержал его Абай. - Нам, здоровым, еще далеко до Базаралы! Гляжу на него - радуюсь, а как о себе подумаю, то даже тошно станет.

- Не говори так, Абайжан! Кто я есть? Только лишь черный шокпар в руках настоящего воина. А кто ты? Тот самый воин, в чьих руках это оружие. Ты сеятель, хлебороб и жнец. Образованный сын своего народа. Ты и должен вести за собой таких, как я.

Казалось бы, сказанное в таком роде должно было порадовать Абая или, по крайней мере, - как-то приободрить... Увы, он не обольщался насчет своей судьбы, хорошо понимая: все, что он может сказать стихами, - в конечном счете и прежде всего -только слова.

- У меня была мечта, - сказал Абай. - Показать людям дорогу, ту единственную, по которой наш народ смог бы пробиться к свету. Может быть, я и показал ее. Но не смог дать им в руки оружия, тот самый шокпар, о которым ты говоришь, Базеке!

Пришла пора вечерней трапезы, затем медленно подступили сумерки, а друзья говорили все о том же - о народе и его судьбе, о безысходности и бессилии, но так ничего и не решили, так и не отыскали тот самый заветный шокпар.

Наступила ночь. Абай и Ербол решили остаться в ауле Ба-заралы до утра. Было тепло и безветренно, и гости попросили Одек постелить им снаружи, у земляного очага. Хозяин, тепло укутанный в одеяло, также присоединился к ним.

Облокотившись на подушки, все трое молча любовались тихой ночью. Полная луна плыла невысоко над холмами Донко-ныса, освещая убогие юрты, - казалось, она была совсем близко, будто пожаловала в гости прямо в бедный аул Базаралы или же просто родилась в этих местах и только что решилась отправиться в свое дальнее плавание. Абай долго смотрел в светлый лик ночного светила, вдруг ему показалось, что оно поет. Нет, это донеслась чья-то тихая песня с окраины аула.

Пели девушки, судя по голосам - девочки-подростки, совсем еще юные. Слышался смех, обрывки разговоров и шуток. Абай понял - то вышла в ночное молодежь, вернее, следить ночью за табуном было для нее лишь поводом, чтобы повеселиться. И правда: песня за песней исполнялась под скрип качели, будто бы отбивающей такт.

Под эти хорошо знакомые звуки Абай вспомнил свое, уже далекое, словно бы его вдруг обдало теплой и в то же время горькой волной, как если бы он ночью купался в соленом озере.

Вдруг хозяин аула, будто подслушав мысли Абая, мечтательно проговорил:

- Как же прекрасно было то время! Беспечная пора юности...

Абай с грустью вздохнул, легко дотронулся до плеча друга, сказал, как бы вслух завершая свои невеселые размышления:

- Ничего тут уже не поделаешь, Базеке. Все мы выросли, переменились, главное - сами смирились с тем, с чем мириться было никак нельзя. Канула навеки эта пора.

Базаралы поглядел на Абая с теплой улыбкой, как смотрят самые близкие люди. Твердо проговорил:

- Это не про тебя сказано.

- Е, уж не хочешь ли ты сказать, что Абай все еще гуляет на том же алтыбакане, в старом Жанибеке? - пошутил Ербол.

- Точно так! Слышите, чью песню поют на качели? Твою песню, Абай! Ты сейчас не только здесь, с нами, но и среди них, -сказал Базаралы, указывая рукою в темноту.

- «Шлю, тонкобровая, привет!» - пропел Ербол, обнажая зубы в довольной улыбке.

Вслед за этой песней кто-то затянул «Письмо Татьяны», потом над ночной степью, будто поднимаясь прямо к полной луне, поплыли другие песни Абая. Друзья замолчали надолго, слушая пение - то звучный, сильный голос джигита, то нежный, мелодичный, явно принадлежащий чувствительной девушке. «Ты -зрачок глаз моих» - эти стихи были плодом давнего творчества акына, порождены любовными порывами молодой души. Абай чувствовал и гордость, и грусть. Внимательно посмотрев на него, Базаралы тихо заговорил, продолжая то, что начал: