Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга III (страница 55)

- Оразеке! Дошло до меня, что ты уехал в обиде! Что же, -гнев старшего брата только подтверждает вину младшего. Но я стал волостным недавно и еще ни в чем не провинился - ни перед законом, ни перед людьми. Знаю: у тебя за пазухой полно

всяких бумаг на меня, но и перед вельможей, к кому ты сейчас идешь, я тоже ни в чем не виноват, даже с женой его не ложился. Пусть же он рассудит нас, давай зайдем к нему вместе, - и дай руку на спор, с кем он заговорит в первую очередь - с тобой или со мной?

На спор Оразбай идти не стал, но изрядно размягчился дружеским тоном Оспана. А тот, весь светясь и улыбаясь, словно бы невзначай предложил Оразбаю выйти на улицу:

- Что-то здесь душновато, давай-ка пойдем на воздух. Есть у меня к тебе одно дело, считай его за просьбу младшего брата, выслушай! Я не для того приехал, чтобы тягаться с тобой перед начальством. И не потому, что тебя боюсь. Как узнал, что ты умчался, рассердившись, вот и пришлось нестись за тобой! Тут одно дело, говорю. Вот, порешим его, и я сразу поеду обратно.

Говоря так, Оспан взял Оразбая за руку и повлек к выходу. Продолжая шутить и улыбаться, поблескивая зубами и похлопывая Оразбая по спине, он довел его до своей повозки, которая стояла под густой тенью чинары; между прочим, проходя мимо, подмигнул своему кучеру Баймагамбету, чтобы тот был наготове. Когда они прошли двор, Оспан вдруг переменился с виду, сгреб Оразбая в охапку, потащил к повозке, и грозным голосом прорычал:

- В бороду тебя... так и разэдак. Паршивый пес!

Оразбай, наконец, понял, что его одурачили.

- Омай²⁴, хитрый плут!.. Ты что это надумал. - начал, было, он нарочито громко, поглядывая на окна конторы, но Оспан чувствительно толкнул его в бок и отшвырнул к повозке:

- А ну, садись в арбу, пока душа в теле!

Оразбай было хотел позвать на помощь, хотя бы своего кучера, стоявшего на другой стороне улицы, но Оспан вдруг схватил его за горло и сжал, вместе с длинной бородой. Тут же он сгреб врага за шиворот и, подняв его над землей, как беркут зайца, бросил в арбу.

- Живо! Гони домой! - крикнул Оспан Баймагамбету, и тот немедленно хлестнул лошадей бичом, гаркнув по-русски: «Ну, поше-о-ол!»

Оразбай начал брыкаться, вскидывая ноги, но Оспан утихомирил его одним могучим подзатыльником, введя в беспамятство, и тот надолго затих.

Так миновали Иртыш, перейдя на другой берег бродом. Оразбай лежал в арбе молча, не шевелясь, словно барашек на закланье. Когда выбрались на большую караванную дорогу, ведущую в сторону Чингиза, Оспан слез с арбы. Во все стороны расстилалась безлюдная степь. Оспан выволок Оразбая из повозки. Сказал:

- И ты хотел, старый хрыч, тягаться со мной? Сейчас будет тебе за твои собачьи деяния, на всю жизнь запомнишь! Вяжи его к задку арбы! - приказал он Баймагамбету.

Вдвоем они привязали Оразбая спиной к задней решетке, накрепко опутав руки-ноги. Так, нигде не останавливаясь, с человеком, который был привязан к задку арбы, словно мешок с поклажей, следующей ночью они вернулись в свой аул, что стоял на джайлау в Шакпаке.

Никто не думал, что все будет именно так, что Оспан исполнит свою клятву так точно и жестоко, привезя Оразбая именно скрученным, словно козленка на закланье, унизив, насмеявшись над стариком. Многие были встревожены, напуганы - вот почему эта новость не вызвала большого шума среди аулов рода Иргизбай, располагавшихся в Шакпаке, Жыланды, Кере-гетасе, Ботакане. Говорили, что на такое способен только неистовый Оспан, что не было в их крае подобного наказания. Он всегда действовал напористо, словно с ходу юрту валил, часто не ведая, какое дело вершит, насколько благородно оно. Вот и пошли негромкие разговоры о том, что, дескать, такой поступок может привести к еще большей беде...

Абай не мог остаться в стороне, он призвал к себе Ербола и Акылбая и высказал свое суждение:

- Оразбай, конечно же, злодей, каких мало на земле, самый дерзкий из кровожадных волков, что не дают народу житья. Он давно измывается над людьми, и Оспан поступил правильно, желая взыскать с него. Но что же он сделал дальше? Вместо того чтобы наказать его на глазах у всех, заставить вернуть добро, что тот нахапал, Оспан просто-напросто свел с ним счеты, словно с личным врагом. Что мы увидели? Свару двух владетелей, которая теперь будет продолжаться, неся народу еще большие напасти! Что сделано, то сделано - Оспан проучил Оразбая. Теперь же пусть отпустит его!

Абай наказал Ерболу и Акылбаю тотчас ехать в аул Оспана и точно передать ему эти слова. Но, как вскоре выяснилось, это было уже не нужно...

В тот же самый день в аул Оспана въехал его старший брат Такежан. Никто не знал, что он замыслил столь предательскую уловку. Еще на окраине аула, трясясь на крупной рыси в седле, Такежан разразился громкими проклятиями, правда, непонятно кому именно адресованными:

- О, проклятье! Какой срам, какой страшный позор!

Спешившись у керме, он миновал юрту Оспана, продолжая причитать, широко размахивая руками, дошел до уранхая, где сидел плененный Оразбай, и велел джигиту, сопровождавшему его, поднять кошму перед дверью. Тут уже люди, выглянувшие на шум, поняли, о чем так пекся Такежан, поскольку он все не унимался, стоя у раскрытой юрты:

- Где это видано, чтобы казах сотворил такое! Разве наши предки могли дойти до подобной злобы? Где же он? Где этот несчастный старик Оразбай?

Оразбай лежал посреди уранхая на старой шкурке жеребенка - скрюченный, свернувшись калачиком, словно больное дитя. Под головой не было и маленькой даже подушки. Услышав за войлочной стеной громкий голос Такежана, а затем и увидев его вошедшим, он даже не пошевелился - только смотрел на него своим единственным глазом, не отнимая сухой руки ото лба. С тех пор как Оспан пленил его, упрямый старик не произнес ни слова: не только ни разу не попросил напиться, но и даже не принял глотка воды от своих мучителей, хотя в дороге Байма-гамбет несколько раз протягивал ему полную флягу.

Голодный и угрюмый, лежа в чужом уранхае, Оразбай выглядел сухим и крепким, словно поваленный дуб, но злоба и ненависть душили его, разъедая изнутри, как сонмище древесных червей.

Войдя, Такежан велел своему джигиту-малаю принести кумыса. Оразбай злобно глянул на него и впервые за эти дни подал голос, оттолкнув руку Такежана с пиалой:

- Убери прочь от меня свою гнусную мочу!

Но Такежан молча, настойчиво протягивал ему питье, и пленник, помедлив, все же глотнул кумыса из его рук. Вытер рукавом губы, заговорил:

- Пусть сыновья Кунанбая убьют меня здесь, выпьют всю мою кровь! Оставите в живых, до конца дней моих буду грызть ваши глотки. Оспан и Абай - вот главные мои враги. Тебя же, за то, что чашу поднес к моему рту, не назову больше врагом. Но и другом, братом - тоже не назову. Уходи, Такежан, нет у меня других слов!

Сказав так, он отвернулся и умолк, уткнувшись в грубый мех. Такежан подал знак своему джигиту, тот вышел. Наклонившись над Оразбаем, заговорил шепотом:

- Я тоже сын Кунанбая, но я не желаю сгореть вместе со своими братьями в этой вражде. Демеу передал мне весть, что ты послал, отправляясь в город. Задумался я над твоим кратким письмом. Пока не скажу больше, но помни: нет еще промеж нами последнего слова! Ведь не калмык же ты, не извечный мой враг? - вдруг громко выкрикнул он и продолжил, уже так, что было слышно всем, собравшимся снаружи: - Я не хочу больше терпеть это собачье издевательство! Пусть покажется тот раб божий, кто помешает мне сделать то, что я сделаю. Вставай теперь же, Оразбай! Садись на моего коня, бери моего атшабара и прочь уезжай отсюда.

С этими словами Такежан помог старику встать на ноги и нахлобучил ему на голову тымак. Поднял с пола ремень Ораз-бая и собственноручно подпоясал его. Быстро вывел наружу и усадил ослабевшего аткаминера на своего упитанного гнедого коня, громко приказал молодому атшабару-джигиту:

- Проводи Оразеке до его родного аула. Чтобы в пути не устал, спешивайся, где он пожелает, потчуй хорошенько, ни в чем не отказывай!

Так, освобожденный из плена не кем иным, как близким сородичем волостного главы, Оразбай отправился в Есболат. Та-кежан угрюмо посмотрел ему вслед и вошел в юрту Оспана, тут же выпроводил всех чад и домочадцев и строго отчитал младшего брата наедине:

- Что же ты такое натворил! Я говорил, что надо его припугнуть, но разве так это делается? Кто только научил тебя этому?

- Не бойся, - возразил Оспан. - Я не собираюсь сваливать эту науку на тебя.

- Может быть, это Абай науськивал?

- И его не обвиняй. Это я сам сделал, и только я!

- Я не слыхал, чтобы кто из предков сотворил такое!

- Так теперь пусть все узнают. Я сотворил, - твердо ответил Оспан.

- Зачем?

- Чтобы укротить смутьяна.

- И скольких смутьянов ты так укротил?

- Одного Оразбая на всех хватит. Проучу его, остальные сами научатся, - стоял на своем волостной глава.

- Тебе ли учить Оразбая? Может быть, это он должен тебя проучить?

- Я так решил! Пусть Оразбай не думает, что сильнее меня своим злодейством! Честность - не его пища, да и не твоя, как я погляжу. Вы оба даже на вкус не пробовали этого лакомства! И тебя, и его, и всех заставлю вернуть имущество соседям.

Не только бедного вора буду судить справедливым судом, не Мынжасара какого-нибудь, но вас, толстосумов! Грош мне цена, если не прекращу стоны обиженных в моей волости.