Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга I (страница 47)
- Аксакал, говорите все, что хотите. Я в точности передам, ничего не утаю. Как для отца, так и для вас я всего лишь посыльный, не могу что-то добавлять или утаивать.
Байдалы был очень доволен ответом Абая. Парень, который показался ему совсем еще зеленым, отвечал как взрослый муж.
- Пойми меня: если я передам свои слова через кого-нибудь другого, то выйдет так, что я вложу их в уста постороннего человека. А мне хотелось высказаться самому прямо в лицо твоему отцу, без всяких посредников. Ты же его сын - и я могу через тебя, напрямую, высказать ему все, что хочу. - Он выдержал небольшую паузу, потом продолжил. - Так слушай... «Помирились, пришли к согласию» - не вчера ли еще прозвучали эти слова на сходке, перед всем родом Аргын? А на что похоже сегодня это примирение? Когда после примирения к хвосту моего коня привязали дохлую собаку - зачем мне нужно это примирение? И род Жигитек тут ни в чем не виноват. А если посмотреть, чем обязан род Иргизбай роду Жигитек, - то и всякая вина снимается, если бы она и была. В свое время мой дед Кенгирбай дал свое благословение твоему деду Иргизбаю на избрание его верховным бием. Хотя и были у моего дедушки свои сыновья и достойные родственники. И что же? На приговор Кенгирбая «передать власть Иргизбаю» чем сегодня он ответил Жигитеку? Пользуясь властью, он топчет род Жигитек. Если от скуки захочет враждовать с ближними - сразу начинает бить, душить Жиги-тек. Е! Неужели никогда не смягчится, не отступится от нас? Не перестанет врезать по яйцам, приговариая: «Скорее кидайся в костер! Не остановлюсь, пока ты сам не кинешься в огонь!» Твой отец ждет моего ответа? Так вот, передай ему мои слова. Нет, не мои - слова от всего Жигитек. «Ты не остановишься, пока не добьешься своего. Ты хочешь доконать Жигитек. Мы знаем. Но этого ты не сможешь сделать. Берегись!» Так и передай ему. Такой салем посылает ему Жигитек. А землю - пусть забирает. Да не одни эти пастбища - пусть все забирает, что только еще сможет забрать!
И Байдалы махнул рукой.
В юрте постепенно умолкли все другие людские голоса. Лишь трещал огонь в очаге, пламя лизало черное дно большого казана, в котором варился кислый сыр. Налитое доверху творожное сусло иркит уже давно вскипело и, бурля крупными пузырями, шевелилось, булькало, шипело. Взгляд Абая был невольно притянут к этому шевелению пузырей, бульканью на поверхности котла. И кипящий казан представился Абаю картиной гнева и возмущения людей, которых обидел Кунанбай. Вон, с краю, бьют пузыри, пуская пар и вспенивая иркит - это место кипения напоминает ему гнев Байдалы. Рядышком точки кипения, с выделением пара и пузырей, напомнили Абаю гнев Божея, обиду Суюндика, возмущение Кулыншака.
Слова Байдалы помогли вскрыть Абаю самые глубинные закоулки распрей отца и этих людей. Эти слова коснулись множества тайных узелков, которые связаны с давно минувшими годами, тяжбами, сварами, тяжелыми проступками.
Абай не хотел высказываться по поводу речи Байдалы, не хотел подавать виду, с душою ли он воспринял его слова или плохо. Он запомнил суть послания Байдалы, для передачи отцу, и собрался распрощаться с хозяином. Взял в руку камчу, надел тымак, приподнялся на одно колено. Но тут Байдалы подал ему знак рукой: подожди еще немного! И уже совершенно другим, изменившимся голосом, мягко, по-домашнему, повел совсем другой разговор. Смотрел он на Абая при этом ласково, с добродушной улыбкой. Нет, не похож он был на недавнего взбешенного и злого, непреклонного Байдалы!
Абай знал, что взрослым присуща смена разных настроений, что вдруг прорываются у некоторых странности сложного характера. Однако такого человека, как Байдалы, который столь легко и непринужденно может переходить от неистовства, страшного гнева к спокойному, мирному общению, Абай еще не встречал.
Недавно весь бурливший от гнева, Байдалы теперь был сама мягкость и степенность. Мирно журчащим голосом повел разговор:
- Все знают Каратая. Это хороший человек, но многие еще не знают, какая кладезь мудрости в нем зарыта. Если он происходил бы не из слабого рода Кошке, а из Иргизбая, скажем, то далеко бы пошел!
Сказав это, Байдалы помолчал, подумал о чем-то - и продолжал далее:
- Как-то на днях мы вчетвером, Каратай, Божей, Байсал и я, собрались за обедом в доме Каумена. Говорили о том о сем, потом стали обсуждать, кого можно было бы назвать самым лучшим мырзой? Ну да - самым справедливым, мудрым мырзой. Все призадумались. Байсал лежал, как сытый зверь, отвернувшись к стене. Хлопал глазами, зевал, словно и впрямь зверь, который греется на солнышке. Он один не участвовал в разговоре. На вопрос, кто самый лучший мырза, ответил Каратай: «Самый лучший мырза - Кунанбай». Затем последовал другой вопрос: кто самый сладкоречивый? И опять ответил Каратай: «Конечно же, Кунанбай!» Значит, уже дважды выпрыгнул первым Каратай. Сидим дальше, и снова задают вопрос: «А кто самый родовитый?» И опять Каратай опередил всех других: «А вы не знаете? Конечно же, самый знатный - Кунанбай!» Тогда Байсал не выдержал, поднял голову с подушки и прямо-таки отрезал: «Астапыралла, по-твоему, лучший мырза - Кунанбай, лучший оратор - Кунанбай, самый знатный человек - Кунанбай! В таком случае, какого дьявола мы с ним воюем? И все наши обиды на него, выходит, это дурь наша сплошная?» На что Каратай быстренько дал ответ: «Уай! Видит Аллах, и вы все видите, что я не искал в Кунанбае пороков. И противостою ему я не за то, что у него есть какие-то пороки, а только за то, что у него нет только одного - доброты. Все у него есть - нет доброты к людям».
Рассказав это, Байдалы помолчал, давая Абаю возможность чуть подумать, затем продолжил:
- Вижу, ты парень сообразительный, многое понимаешь. Твой отец, наверное, не слышал о нашем разговоре у Каумена. Вот и расскажи ему. Сколько раз и где приходилось роду Кокше испытывать на себе жестокость Кунанбая, того я не знаю. Но я знаю, что моему роду Жигитек приходится испытывать это на себе каждый божий день. И ни разу мы не слышали от него слов: «Я прощаю вам...»
Так говорил Байдалы.
На обратном пути Абаю нигде не хотелось задерживаться, ни с кем разговаривать. Услышанное об отце тяжело легло ему на сердце. Отъехав от аула Байдалы на некоторое расстояние, Абай вдруг предложил Карабасу:
- Давай поскачем на перегонки! - и, не дожидаясь ответа, пришпорил коня.
Уравновешенному Карабасу подобные внезапные вспышки Абая были не по душе. Но для того, чтобы успеть засветло добраться до Карашокы, подобная скачка была бы кстати. К тому же лошадь под ним была добрая - вороная нежерёбая кобыла в белых чулках, скаковая лошадь для охоты, нагонявшая волков. Карабасу тоже хотелось испытать ее, он считал, что она ни в чем не уступит любимому коню Абая, Аймандаю. И ко всему этому - Карабас был истинный казах, кровный конник.
- Тогда вперед! - воскликнул он. - Скачи шибче! Обгоню!
Два спутника на безлюдных просторах степи, они скакали долго и упорно. То один обгонял другого, то отставший вновь вырывался вперед. Иногда Карабас, догнав Абая, начинал жалеть коней и предлагал:
- Прекратим это! Хватит!
Абай тут же уходил вперед и, проскакивая дальше, кричал:
- Нет, не хватит! Догоняй!
И Карабас понял, что мальчик очень расстроился в поездке, не в себе, пожалуй, а теперь вошел в азарт, и его ничем не остановить.
Перед самым закатом солнца они на взмыленных конях влетели в аульный стан Карашокы.
За околицей аула возвышалась небольшая каменистая горка. Кунанбай с Майбасаром ушли туда и уединились на ее вершине. Спешившись, Абай бросил повод в руки Карабаса, а сам поспешно направился к отцу. Кунанбай, хотя и находился не так уж близко, но сумел разглядеть издали, что гонцы прибыли на запаленных лошадях. Вороная кобыла ходила на привязи, мотая головой, словно бодаясь, - все никак не могла успокоиться. Зоркому глазу Кунанабая, безошибочно разбиравшему всякое поведение лошадей, достаточно было заметить это, чтобы сразу понять, в какой бешеной скачке проходило возвращение гонцов. Значит, что-то произошло особенное, важное? Или это просто молодая дурь, неразумная скачка...
Итак, Кунанбай этому не придал особого значения. У него не было привычки шпынять своих детей по мелочам: «коня загонишь. дому убытки причинишь.» Он никогда не ругался, даже если случалось, что кто-нибудь из его сыновей по опрометчивости ломал ногу лошади или, увлекшись скачкой, загонял насмерть коня. Кунанбай в этом отношении никогда не проявлял скупости, не придирался по мелочам. Особенно к Абаю. И сейчас он понимал так, что их быстрая езда, загнавшая лошадей, явилась следствием обычной неразумной скачки.
Но его несколько удивило, даже насторожило, что Абай по возвращении даже не зашел домой, а направился сразу к нему. Видимо, это неспроста. Когда сын подходил к нему, Кунанбай внимательно всмотрелся в его лицо. Глаза сына сверкали, казалось, в них искрится недобрый огонь; мальчишеские щеки разрумянились; он и сам дышал запаленно, раздувая ноздри. В знакомом юном облике сына читалось не свойственное ему, едва сдерживаемое внутреннее напряжение. Не узнать было обычно спокойного и рассудительного Абая. И когда сын, взбежав на горку, подошел к нему, Кунанбай спросил с необычным для него озабоченным видом: