Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга I (страница 46)
И эти последние слова прозвучали как начальственное разрешение: «Все, можете идти».
Сидевшие в юрте дружно одобрительно загудели. Раздались отдельные возгласы:
- Да будет по-твоему!
- Да будет так, как ты сказал.
- Считай, что мы поклялись!
- Будем стоять за тебя!
Абай слушал, смотрел и думал: похоже, клятву ему дают. Наверное, собрал всех, чтобы увериться в их преданности. Вспомнил слово «друг».
Но эти люди, которых отец назвал друзьями, которые клялись ему в верности, все до одного были новыми, незнакомыми Абаю.
Раньше на их месте, на таких же сходках, были привычные, близкие люди, такие как Байсал, Каратай, Божей, Суюндик, Тусип.
...Сегодня не было ни одного из них. Не было даже Кулынша-ка, к которому Абай ездил недавно. Тут что-то затевается другое. И кто эти новые друзья? Куда делись старые? Наверное, зреет очередной сомнительный замысел.
По возвращении из Каркаралинска Абай полагал, что вражда прекращена, примирение враждующих сторон состоялось принесением в жертву маленькой Камшат. После этого больше никаких слухов, ни больших, ни маленьких, в народе не ходило. Не было, кажется, и событий, вызывающих всякие кривотолки и тревоги.
Почти все участники схода уехали, остались несколько аксакалов, с которыми Кунанбай хотел о чем-то посоветоваться. Среди оставшихся, почувствовал Абай, все еще не спало некое внутреннее напряжение.
Абай еще долго не мог подступиться к отцу с отчетом о совершенной поездке к Суюндику. Но, наконец, улучив минуту, сын смог сбросить со своих плеч бремя ответственности. Абай после этого намеревался сразу отправиться в Жидебай и ночевать уже там. Когда он испросил об этом разрешения у отца, тот резким тоном ответил:
- Ты что, девочка, которая привыкла играть в куклы возле матери? Тебе больше по душе быть среди баб, чем рядом со мной? Здесь ты видишь людей, вникаешь в умные разговоры, получаешь хорошие уроки жизни. А там чему ты можешь научиться?
Слова отца звучали убедительно, но они не показались Абаю бесспорными. Он подумал: «Да, вы мне отец, но там - моя мать! Ребенок растет, внимая словам отца и матери».
Однако не стал высказываться вслух.
Ответа отцу он не дал, лишь сдержанно высказал свое желание:
- Там, дома, есть ястреб, а в этом году много дичи. Хотелось бы поехать в Жидебай и немного поохотиться с ловчей птицей.
Эти доводы Кунанбай сразу понял и принял без особых возражений. Лишь предложил:
- Задержись еще на пару дней. Хочу завтра-послезавтра послать тебя с поручением к Байдалы. После этого, пожалуй, ты и можешь отправиться в Жидебай.
Молчаливо принимая это предложение, Абай настроился еще пожить немного у неродной матери.
Байдалы не был тем человеком, с которым Абаю приходилось близко сталкиваться. Тем не менее посылают к нему.
Вначале послали к Кулыншаку. Тот остался в обиде на Кунан-бая. А Суюндик - тот уже давно в обиде на него. Вчера в ночном разговоре Абай услышал от взрослых людей разные обвинения отцу. Это были суровые, серьезные обвинения, осуждающие Кунанбая. Он обижал людей, был несправедлив к ним. Обидел Суюндика, обидел и Кулыншака, но отправлял сына именно к ним! А теперь собирается отправить к Байдалы - для чего? Ведь Байдалы тесно связан с Божеем и открыто враждует с Кунанбаем. Его же собственная вражда и противостояние с Байдалы казались несокрушимыми, как вечные ледники. Однако что случилось? Неужели растаял лед вражды в его душе? Или появились какие-то новые намерения? Этого Абай пока не знает. И вот вскоре должен ехать к Байдалы. Хорошенько подумав, Абай, наконец, как будто стал постигать тайные помыслы отца. Он преднамеренно посылает сына к людям, враждебно настроенным к себе. Хочет, чтобы сын поближе узнал их - «увидел врага в лицо». Познал его сущность. И со временем, став умнее, поймет отца, и уважение, благосклонность, преданность сына к нему только возрастут и укрепятся.
Это понимание не принесло Абаю покоя и удовлетворения, наоборот - он весь внутренне напрягся и насторожился. Перед ним запутанные, как развалившийся клубок ниток, темные дебри вражды и ненависти. Непроходимые дебри. Абай на мгновение увидел себя со стороны: втянутого в этот клубок, блуждающего в этих дебрях, беспомощного и беззащитного, совсем безоружного в лютой войне коварства и ненависти.
Очень рано проявилось у Абая это свойство: как бы раздваиваться и рассматривать себя со стороны глазами постороннего человека.
Через два дня, как и было намечено, Абай с Карабасом были направлены к Байдалы.
Здесь было совсем по-другому, чем у Кулыншака и у Суюн-дика, - ни приветливой встречи, ни угощений. Едва переступив порог большой юрты, гости были оглушены свирепым криком Байдалы, который не на шутку рассердился на кого-то.
В доме Байдалы все было перевернуто вверх ногами, казалось, люди бегают, кричат, делают что-то без всякого смысла. У порога здоровенная скотница взбалтывала мутовкой в деревянной бадье перекисшую простоквашу, из которой готовят курт, сушеный сыр. Прямо посреди юрты в большом казане варился тот же курт, в юрте от кислых паров, жара очага - не продохнуть. Хозяин дома, Байдалы, поймал какую-то маленькую смуглую девчонку и, зажав ее в коленях, азартно шлепал по задику, приговаривая:
- Покарай тебя бог, вот тебе, получай! Чтоб тебя... вот я тебе! Получай! Никакого покоя от тебя! Вон отсюда, чтоб я тебя не видел! - И он отшвырнул прочь орущее дитя.
Если до этого девчонка пронзительно визжала, получая шлепки, то теперь, свалившись на проходе посреди юрты, закатилась в оглушающем, совершенно невероятном для ребенка, жутком реве. По лицу ее текли, смешиваясь, слезы, сопли.
- Убери! Прочь с глаз моих! - страшным голосом закричал Байдалы, обращаясь к какой-то бабе. Та подскочила с оробелым видом и, подхватив на руки ребенка, побежала из юрты, на ходу испуганно оглядываясь на него.
Как раз в это время и входили в дом Абай с Карабасом. Поздоровались, подождали, пока хозяин придет в себя, потом прошли на тор.
Байдалы на салем ответил небрежно, сам приветствовал гостей холодно.
Если в доме варят сыр, то котел, стало быть, занят - и это очень удобная причина для тех, кто не желает готовить для гостей мясо. Абаю не хотелось долго задерживаться в доме, где было так беспокойно и неуютно. К тому же быть в гостях у такого неприветливого, раздражительного человека, как Байдалы, было для Абая большим испытанием. Он не хотел задерживаться здесь и лишней минуты, и даже угроза остаться без обеда его не огорчала. Другое дело - Карабас, и Абай насмешливо покосился на него.
И в самом деле, остаться без сытного мясного обеда или ужина, будучи в гостях, для расторопного Карабаса было дело немыслимое. Покушать он любил и еде придавал большое, особенное значение. Вкусная еда для него была больше чем еда. Бывало, при нежелании Абая ночевать в каком-нибудь ауле, Карабас почти с ужасом говорил ему: «Что ты! Разве можно! Да в этом доме подают такую вкусную копченую конину!» А в другой раз, когда после всех дел можно было засветло уехать домой, Карабас умолял Абая оставаться на ночлег: «Жаным, дорогой мой, ты не знаешь, как в этом доме умеют принимать гостей! Нельзя уезжать!» И ради него Абаю часто приходилось ночевать у людей, с которыми было ему совсем неинтересно.
Но на этот раз настроению Абая соответствовали и обстоятельства в доме, и неприветливость хозяина. Абай решил скорее покончить с делом и уехать. Смотревший хмуро, исподлобья чернобородый Байдалы сразу уставился на дверь и даже не взглянул на гостей. Вскоре обратился к женщине, пахтавшей мутовкой сырный творог, и повелел:
- Эй, женщина! Принеси им кумысу! Пусть отведают...
Когда принесли небольшую деревянную чашу, Байдалы сам взболтал кумыс черпаком, разлил по чашкам и подал гостям. Себе тоже налил.
- Куда едете? По каким делам? - спросил он наконец.
Абай начал излагать ему поручение отца.
Разговор опять шел о земле. Перед откочевкой на джайлау Кунанбай передал роду Бокенши, изгнанному в прошлом году из Карашокы, земли рядом с пастбищами Байдалы. Теперь Кунанбай извещал его, что этими землями будут пользоваться аулы Сугира и Суюндика. Абай передал слова отца, еще не притронувшись к кумысу.
Выслушав Абая, Байдалы нахмурился. Темное бородатое лицо его стало еще угрюмее. Затем он поднял глаза и тяжелым, неподвижным взглядом уставился на Абая. Но юношу, кажется, это ничуть не смутило, и он не отвел в сторону своих глаз. Во всем облике Абая, еще почти детском, не было и следов страха, беспокойства, враждебности. Весь вид его говорил: что это так странно смотрят на меня? И, кроме легкого удивления, глаза его ничего другого не выражали.
Байдалы сам отвел глаза; после продолжительного молчания резко поднял голову и сказал:
- Добро. Пусть будет по-вашему. Аулы Суюндика и Сугира могут занять пастбища. Я не пойду против.
Ответ прозвучал решительный, твердый, исходивший от истинно мужественного человека. Он не стал раскрывать своих чувств. Все свое возмущение, всю ярость накрепко закрыл в сердце.
Только тут Абай притронулся к кумысу. Выпив кумыс, хотел уже вставать и уходить, как Байдалы удержал его движением руки.
- Я согласился на его слова. Но я сам тоже хочу кое-что ему сказать, пусть и меня послушает. Только ты должен передать все с начала и до конца, слово в слово, ничего не вставляя от себя. Сможешь?