Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга I (страница 30)

Поэтому Майбасар и Жакип и остальные родичи ага-султана при первом же упоминании о приезде Алшинбая готовы были бежать к нему на поклон.

Майбасар по такому случаю всегда настраивался подразнить племянника.

- Ну и тесть у тебя! Самая важная птица по всей округе. К нему запросто не войдешь - в дверях еще надо низко пригнуть голову, - говорил он по дороге, оборачиваясь к Абаю и посмеиваясь.

Подобные шутки и намеки привели к тому, что Абай стал избегать Алшинбая, когда тот приезжал к отцу. Но в прошлый приезд отец и Алшинбай позвали юношу в комнату, где они сидели, и оба попеняли ему за неуместную стеснительность. И все же этот будущий тесть, из-за которого ему, чувствовавшему себя уже не ребенком, но джигитом, приходилось смущаться и скрываться, словно молодой невесте в ауле, - Абаю Алшинбай почему-то был не по душе.

Все эти любители подшутить над ним, бесконечно повторяя слова «жених», «невеста», «свадьба», «тесть», «теща», отвратили его от самой Дильды, и всякая мысль о ней была ему неприятна. Он вообще не хотел представлять ее как «невесту»...

Но сейчас, когда они идут небольшой кучкой родственников по улице, у Майбасара вдруг исчезла его насмешливость, и он заговорил, взглянув на него весьма серьезно.

- Послушай, я все собираюсь поговорить с тобой кое о чем, без шуток, - сказал он. - И не дуйся, дорогой мой, ведь ты давно уже не ребенок. Вон какой вымахал, совсем взрослый парень, и ты должен понимать, что не зря гонят от нас в аул Алшинбая целые табуны. Вот закончатся празднества по случаю освящения мечети, тогда будет с тобой особый разговор. Понимаешь? Когда поедем из Каркаралинска в аул Алшинбая, я тебе кое-что объясню...

Абай, как всегда, ничего не ответил Майбасару. Тут вмешался Карабас:

- Ты думаешь, что наш Абай ничего не соображает? Еще как соображает! Лучше многих других. Ну что, правда, Абайжан?

- Не вступайся за меня, Кареке! Хоть ты помолчал бы. Промолчишь - считай, коня мне подаришь. - Сказав это, Абай одной рукой обнял за плечо Карабаса.

С этим молодым джигитом Абай привык вести себя свободно, не то что с Майбасаром. Карабас был ясный, бодрый, веселый человек, Абай любил пошутить с ним.

- Закончатся дела, скажу тебе то, что обещал сказать. Разговор обязательно будет. Еще какой разговор, парень! - повторил Майбасар, придавая загадочности своим словам.

«Наверное, хотят ускорить свадьбу. Уж теперь не до шуток», - невесело подумал Абай. Он сразу изменился в лице, ему стало тревожно. Отчего? Он сам не понимал. Если разговор заходил о его предстоящей свадьбе, ему сразу становилось не по себе. В душе поднималось беспокойное, неприязненное чувство. К кому? Неужели к Дильде, которую он никогда и не видел? Но если не к ней, то, несомненно, к имени «Дильда». С этим именем связывалось у него представление о чужой навязанной воле, о ненавистной брачной узде.

Но не может Абай ответить Майбасару, одному из старших своих родичей, неприязненно или дерзко. Он лишь нахмурился и сердито сверкнул глазами в его сторону.

Между тем дошли до дома мырзы, вошли в просторный двор. Здесь была шумная толкотня от множества людей и верховых, только что въехавших и пристраивавших своих лошадей; другие, уже свободные, собрались тесными кружками по разным углам обширного двора и вели свои разговоры. Одни и те же слова раздавались повсюду: «Аткаминеры. Бии. Приговоры... Дознания... Вина и преступление. Согласие. Примирение.» Большинство присутствующих были людьми из рода Бошан - это определялось по их особенной одежде и шапкам. Лишь изредка среди них виднелись чапаны людей из племени Дадан, тобыктин-цев, приехавших с Балхаша, да кое-где мелькали тобыктинского покроя овчинные полушубки, да красовались на иных головах островерхие тымаки племени Даганды из рода Керей.

О родовой принадлежности людей, собравшихся здесь, можно было судить не только по их одежде. Еще вчера Карабас показывал тавра на лошадях и разъяснял суть тавроклеймения, а сегодня Абай сам обходил двор, рассматривая на каждой лошади, привязанной к столбикам, ее родовое клеймо. Он теперь узнавал их: кони с тавром в два кругляшка, называемым «глаза», принадлежат родам Аргын и Бошан. А клейма в виде «рогатины» - на лошадях рода Керей. А вот тавро, называемое «черпак», - это на лошадях рода Найман. Абаю хотелось пройтись по всему двору, читая тавровые знаки на конских крупах, но тут родственники позвали его и стали сами входить в дом.

Жакип шел первым, он открыл дверь комнаты, где располагался Кунанбай. Войдя вместе, все четверо дружно отдали салем. За большим низким раскладным столом, облокотившись на подушки, сидели Кунанбай и Алшинбай. На приветствие они ответили сдержанно, едва пошевелив губами.

Пол большой светлой комнаты от порога до тора был застлан дорогими красными коврами. На стенах, как было принято в городе, висели меховые шубы, вышитые молитвенные коврики, изречения, написанные на ткани арабской вязью. Вдоль стен стояли металлические кровати, на которых высились груды пуховых подушек, висели шелковые занавеси пологов.

Вошедшие сели по обеим сторонам от Кунанбая и Алшинбая. Знатный гость говорил о чем-то, но при их появлении смолк и вопросительно посмотрел на Кунанбая. Тот без слов, лишь подав знак рукой, дал понять, что можно говорить дальше.

Алшинбай - полный, весь округлый, розовощекий, с белой бородкой, сидел, накинув на плечи лисью шубу поверх черного бешмета с короткими рукавами. Стеганая казахская тюбетейка, накрыв макушку, не могла скрыть его большой лысины. На висках под тюбетейкой кожа собиралась складками, на которых серебрилась уже заметно отросшая щетина... Он кивнул головой и, быстро оглянувшись на дверь, продолжил начатое:

- Баймурын хмурится, наверное, хочет показать, что он может обидеться.

Кунанбай с насупленным, недовольным видом обернулся к Алшинбаю. Тот со спокойным лицом внимательно посмотрел на Кунанбая и добавил:

- Баймурын сказал: «Говорят, что Кунанбай будет недоволен, если я приглашу в гости Божея. Но с каких это пор Тобыкты заглядывают в мои казаны? Мы угощаем кого хотим». Этим он попрекает и меня.

- А он что, в сговоре с ним? С чего это Баймурыну захотелось драться с помощью его соилов? - резким голосом произнес Кунанбай.

Юный Абай прекрасно понял, о чем идет речь.

Позавчера отец долго разговаривал с Алшинбаем и к концу разговора, вдруг рассердившись, произнес про Божея такие слова: «Пусть он лучше не строчит на меня ябеды, не старается меня подловить. Иначе тяжко ему придется. Я не успокоюсь и сделаю все, чтобы его в сером казенном кафтане отправили по сибирским каторжным дорогам». Переговоры между Божеем и Кунанбаем, - не переговоры, скорее, а взаимные угрозы и колкости, - передавали с одной стороны на другую Алшинбай и Баймурын, один из самых знатных казахов Каркаралинска. Сегодня Алшинбай пришел, видимо, рассказать о каких-то новых шагах противной стороны.

Однако для Кунанбая не новость, что Баймурын на стороне Божея. Алшинбай лишний раз подтвердил это. С Баймурыном Кунанбай и разговаривать бы не стал, ибо это не тот человек, которого можно назвать опасным противником. Пусть себе обижается, его обиды могут беспокоить Алшинбая, но не ага-султана. Да и сам Алшинбай не будет держать зла на него за то, в чем обвиняет его родственник Баймурын - между Кунанбаем и Алшинбаем связь более тесная и надежная, чем родственные отношения. Их многолетняя дружба, укрепленная сватовством, прошла через самые сложные испытания.

Поэтому, закончив с угрозой Баймурына, с разговора о котором началась сегодняшняя встреча, Алшинбай спокойно перешел к тому, чего с нетерпением ожидал Кунанбай.

- Сперва послушай, как ответил Божей на твои угрозы, потом обсудим остальное, - сказал Алшинбай. - А он сказал так: «Серый кафтан кроил не наш мырза, и еще неизвестно, кому в этом мире Аллах предназначит носить его». Баймурын или кто другой, - но кто-то явно настраивает и подстрекает Божея.

Услышав это, Майбасар и Жакип переглянулись, нахмурились сурово, как бы желая сказать: «Напрашивается этот Божей на новую беду...» Абая тоже волновало, что может ответить Божей на жесткие угрозы ага-султана, и услышав теперь его ответ из уст Алшинбая, юный Абай был поражен умным достоинством и смелостью Божея. И также он прочувствовал всю глубину его непримиримости, гнева и горечи.

Кунанбай поднял голову и, уставившись своим единственным глазом прямо перед собой, в окно, замер. Сероватое каменное лицо его застыло, стало мрачным, отросшая щетина придавала ему угрожающий вид. Но ни единым словом, ни звуком, ни жестом он не выдал себя. Всю свою непомерную злобу, ярость и клокочущую ненависть он затаил в себе, оставаясь неподвижным и непроницаемым. Вид его был настолько ужасен, что даже сват Алшинбай устрашился и невольно отвел глаза от лица Кунанбая. «Ну и кремень! Настоящий кремень! У него и сердце, наверное, из камня!» - подумал Алшинбай. Среди всех аткаминеров, с которыми ему приходилось встречаться, не попадались мужи с такой силой духа, с подобным самообладанием.

И все в комнате, не смея нарушить молчания Кунанбая, сидели, не издавая ни звука. И тут на пороге прихожей, бесшумно появившись в дверях, встал вестовой Карабас. Спокойным голосом доложил: