Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга I (страница 28)
- Киши-апа... - обратился он к младшей матери, невольно отступая..
Но Айгыз не дала ему говорить, поток обидных слов, не прекращаясь, исходил из ее уст.
- Что, силы некуда девать? Вас здесь четверо от одной матери, а он у меня один! Бьете слабого, беззащитного.
- Киши-апа, выслушай меня. Ты бы только знала, какими словами он ругается!
- Знать ничего не хочу! А ты сам - уже вырос, так и зубки свои показываешь? Тебе что - все дозволено? Кидаешься на него, потому что он сын соперницы твоей матери! Тебе нравится бить младших?
- Боже мой! Что ты такое несешь?
- Вот погоди, скоро с учебы приедет Калел, он тебе покажет, как бить маленьких! - речь шла о ее старшем сыне, который обучался в городской русской школе.
Они сошлись лицом к лицу, словно два аула, готовые вступить в бой друг с другом.
- Ойпырмай! Неужели это все, что ты можешь сказать мне, киши апа?
- Не пререкайся, прикуси язык! Знаешь ведь, что вы от старшей жены, байбише, а мои дети - от меня, токал. Поэтому и всякие унижения от вас, побои и пинки бесконечные.
Абаю стало дурно от всей несправедливости, злобы и грубости своей младшей матери. Потемнев от гнева, он едва владел собой, дыхание его пресекалось. Абай с трудом сдерживал слезы.
- Туу! Как ты можешь так? Перестань сейчас же! - гневно выкрикнул он и, жестоко обиженный на Айгыз, отвернулся к окну. Никаких слов для нее у Абая больше не осталось, ни плохих, ни хороших.
Старая Зере, наблюдавшая весь этот сыр-бор, но ничего не слышавшая по своей тугоухости, тем не менее разобралась во всем. Она увидела, как обижен и расстроен ее любимец Абай. Осторожно уложив на постель уснувшую малютку Камшат, старуха с трудом поднялась с места и, согбенная, опираясь на клюку, подошла к невестке.
- А ну-ка, прочь отсюда! - с неожиданной силой, зычно крикнула она. - Зачем пристаешь к детям, языком мелешь, сеешь раздор между ними! Выйди вон отсюда, пока цела!
Айгыз испуганно сжалась и отступила перед старшей матерью. Но, собираясь уйти, не преминула съязвить, зная, что старуха все равно этого не услышит:
- Загрызть меня хотите, топчете и унижаете из-за того, что я токал! Но ничего! Посмотрим, кто кого! Пусть только сам приедет завтра!
Это был намек на Кунанбая. Муж благоволил красивой токал, и она знала, что он не даст ее в обиду. Айгыз последние слова свои произнесла негромко, чтобы их мог услышать только Абай, но не старая Зере.
В это время сзади Айгыз раздался спокойный, сдержанный голос Улжан. Она вошла в раскрытую дверь и уже довольно давно стояла у порога. Молча, сохраняя полное достоинство, выслушала брань Айгыз.
- Во имя Аллаха, перестань, жаным! Ради детей не нужно этого. Я их оберегаю, а ты даже детей не щадишь, - не повышая голоса, ровно говорила Улжан.
- Ладно! Ты бы лучше уж сразу пожелала мне, чтобы я умерла.
- Дорогая, прекрати! Лучше уходи. Никогда не буду даже поминать, что ты тут наговорила. Ради Аллаха, остынь, успокойся и уходи с миром, - все так же спокойно закончила Улжан.
Схватив за руку Смагула, Айгыз постояла некоторое время против Улжан, горящими глазами уставившись на нее, затем, так и не найдя, что сказать, быстро вышла из дома, таща за собой сына.
Улжан вздохнула, глядя вслед Айгыз, постояла немного, задумавшись, затем сняла верхнюю одежду. Достала огниво, высекла и раздула огонь и зажгла каменный светильник, стоявший на краю печи. Слабое красноватое пламя осветило комнату, и она увидела опечаленного Абая, сидевшего с нахмуренным лицом.
- Абайжан, что с тобою, сынок?
- Апа! Отчего киши-апа такая злая и сварливая? - спросил он, поднявшись с места и подходя к ней.
Сын спрашивал, как взрослый, вызывая мать на доверительный разговор. И хотя Улжан никогда никому не говорила подобного, но сейчас решилась открыть это сыну:
- Оу, сынок, соперницы всегда остаются соперницами. Это у нас всегда так. Мира между нами нет, и не может быть. Зализываем вечно незаживающие раны. И у меня тоже, когда я была младшей женой, накопилось в душе немало обид, о чем ты и знать не можешь.
Так говорила Улжан любимому сыну.
В эту минуту вошли, громко разговаривая, весело посмеиваясь, старший брат Абая - Такежан и мулла Габитхан. С их приходом в доме стало шумно и весело.
Абай был моложе Такежана на два года. Весельчак и балагур, семнадцатилетний Такежан дружил с муллой Габитханом и, хотя тот был намного старше, держался с ним вольно, словно ровесник, дружески подшучивал над ним. Потешался он над тем, как ученый татарин разговаривает по-казахски. Габитхан был еще довольно молод, несколько лет назад он бежал от царской солдатчины и появился среди казахов округа Каркаралы. Попал в один из аулов рода Бертыс, родственного с Иргизбаем. И в тот год, когда справляли тризну по Оскенбаю, отцу Кунанбая, молодого муллу представили ему и попросили, чтобы он взял его под свое крыло.
Несмотря на молодость, татарин Габитхан оказался изрядно образован, Кунанбай остался им доволен и после годового аса по Оскенбаю приблизил муллу, оставил жить у себя. У него был доверчивый легкий нрав, он был смешлив и остроумен, изысканно вежлив. Пришелся всем по душе, его любили и стар, и млад, уважали за ученость, разговаривали с ним почтительно, и только избалованный Такежан позволял с ним вольные шутки.
В доме старших матерей вечерами мулла Габитхан рассказывал из «Тысячи и одной ночи». Сегодня после вечернего чая он стал продолжать сказку о трех слепцах, которую начал рассказывать вчера. Но и в этот вечер ему не удалось закончить ее. Рассказ был прерван громким топотом подскакавшего к дому коня. Все обернулись к двери и стали гадать:
- Кто это может быть?
- Видать, очень торопится!
В дом вошел атшабар Жумагул.
Едва успев поздороваться, он начал в подробностях рассказывать о вчерашнем набеге на Токпамбет. У посыльного на левой скуле багровел рубец недавней раны. Он говорил громко, чтобы могла слышать старая Зере. Особенно азартно и увлеченно рассказывал он об избиении Божея, не скрывая того, какое это принесло удовлетворение ему самому.
Выслушав о расправе над Божеем, старая Зере не поверила своим ушам и переспросила, неужели и на самом деле его отстегали плеткой. Когда Жумагул охотно подтвердил свои слова, старшая мать сурово произнесла:
- Добродетель - самое ценное, что нам оставили предки. Божей единственный добродетельный человек среди вас. А вы все, видать, совсем потеряли совесть! И ты, дурень бестолковый, - как смеешь при детях об этом молоть своим поганым языком? Замолкни сейчас же, нечестивец!
Оттого ли, что Божея в этом доме уважали и почитали как благородного, близкого человека, или сила духа и властность старой матери смутила всех, - среди домочадцев воцарилась гнетущая тишина. Поступком отца восхитился - вопреки всему и всем - один только Такежан.
- Пусть знает, как ставить нам подножку! - сказал он. - Поделом ему!
Улжан гневно посмотрела на него.
- Замолчи, не злорадствуй! Упрячь зловоние своей души! -сурово оборвала она сына. - Достаточно и того, как обошлись с этим человеком другие.
При разговоре присутствовал старый чабан Сатай, прибывший вместе с Жумагулом. Сперва он молча слушал других, потом и сам вмешался.
Он рассказал, что днем, когда пас овец, видел человек десять верховых, подъехавших к мазару Кенгирбая. Среди них были Бо-жей, Байсал и Байдалы. Они помолились, долго стояли у могилы, потом сели на коней и уехали в западном направлении. Сатаю удалось поговорить с одним из отставших от группы джигитов. «Божей со своими людьми едет в Каркаралинск подавать жалобу на Кунанбая. По дороге они свернули на мазар Кенгирбая, помолиться духу предка», - сообщил тот.
Жумагул после новостей объявил о причинах своего внезапного приезда в аул. Назавтра Кунанбай тоже собирается выехать в Каркаралинск. Решил взять с собой в поездку Абая, Жумагула послал за сыном.
Новость была для всех неожиданной. Выслушали ее при полном молчании.
На следующее утро, ближе к полудню, все близкие и домочадцы вышли на улицу, чтобы проводить Абая в далекий путь. Жумагул держал на поводу крепкого буланого коня в серебряной сбруе, под нарядным седлом. Абай прежде всего подошел попрощаться к бабушке Зере.
- До свидания, бабушка, - он обеими руками бережно сжал ее маленькую сухую руку.
Зере приникла лицом ко лбу внука, прощально вдыхая запах все еще детской родной плоти, потом благословила его:
- Да хранит тебя Аллах! Да берегут тебя аруахи предков! Счастливого пути, родименький мой, Абайжаным!
Восклицая с грустью «Кош! Кош!», взмахами поднятых рук прощаясь со всеми остальными, Абай направился к коню. Поводья его теперь были в руке Улжан, она переняла их у Жумагула.
- Подойди сюда, сынок, - подозвала она. - Бисмилла... Бисмилла... - приговаривала она, поддерживая его, когда он садился на коня.
Абай вспрыгнул в седло, подобрал полы дорожного чапана и уже собирался тронуть лошадь, но тут Улжан положила свои длинные белые пальцы на гриву лошади, придерживая ее и, видимо, собираясь что-то сказать...
- Сынок, родной мой, старшие привыкли то ссориться, то мириться. Говорят, что у соперников даже зола их очагов не дружит. Но тебе незачем вмешиваться в такие дела взрослых. Будь от этого в стороне. Когда увидишь Божеке, с почтением отдай ему салем. Мы всегда уважали его как родственника. Кто прав, кто виноват - тебе в этом не разобраться. Пусть отец с ним враждует, но ты, сынок, всегда будь на стороне справедливости. Что бы там ни было, помни одно: нельзя терять родичей.