Мухаммед Диб – Большой дом. Пожар (страница 51)

Жандармы набросились на крестьян; некоторых они повалили наземь, других рассеяли. Но феллахи опять собрались. Подходили новые люди, привлеченные шумом.

Один из полицейских крикнул феллахам, придвигавшимся все ближе к процессии:

— Назад, говорят вам!

Феллахи вырастали как из-под земли. Они смотрели и не двигались, даже не выражали возмущения. Они ничего не делали, но не сходили с места. Казалось, никакая сила не заставит их уйти с дороги.

Молчание становилось все более тревожным, все более давящим. На полях было мало народу, и все-таки толпа увеличивалась, непонятно каким образом. Группа людей окружила полицейских на близком, слишком близком расстоянии. В движениях крестьян чувствовалось странное упорство. Это были большей частью еще молодые люди: одни — хорошо сложенные, с бледными, четко очерченными лицами; другие — более огрубевшие; как видно, они много пережили на своем веку.

Они продолжали наблюдать — сотни лиц, выдававших свое волнение лишь легкой дрожью. Все внимательно смотрели.

Вдруг толпа тихо загудела, но тотчас же опять смолкла.

Тишина. Полицейские настороженно следили за феллахами.

На дороге показалась женщина, она подошла ближе. Это было маленькое высохшее существо с выдававшимися вперед зубами. Проложив себе дорогу в тесно сгрудившейся толпе, она растерянно взглянула на полицейских.

Вдруг, словно под действием электрического тока, женщина закричала:

— Это он! Он! — Она указала пальцем на одного из полицейских. — Он всегда здесь, когда уводят наших. Я его узнала! Это опять он!

Один за другим прошли последние арестованные.

— Командир, почему они арестовали этих людей?

— Потому, дорогое дитя, что мы в их глазах виновны.

— Но не все же. Пусть наказывают виновных, а не тех, кто ни в чем не повинен.

— Но, сынок, мы все виновны, все, сколько ни на есть. Вот они и карают одних пулями, других побоями или тюрьмой; одних словами, других голодом. Они убивают нас каждым своим движением. Лишают света, сгоняют с земли, которую мы пашем, а мы даже не замечаем этого. И только когда они на глазах убивают кого-нибудь из наших, мы начинаем понимать. Нам жаль человека, которого они убили, нам стыдно перед ним. Но и нас понемножку загоняют в могилу… И мы готовы в нее сойти, не произнеся ни слова, не пошевелив пальцем.

— Это ужасно…

— Да нет же! Сегодня это ужасно, но завтра будет иначе. Взгляни на богатых земледельцев или городских торговцев из наших — они не говорят ничего. Когда человек падает в этой борьбе… все они молчат. Они смущены и вздыхают, но каждый, конечно, пойдет своей дорогой. Сызнова начнется все та же карусель. Ведь у каждого впереди одна дорога. Дорога немного узкая — я согласен с этим.

— Как же сделать, чтобы жить иначе? Ты это знаешь?

— Надо уничтожить неправду, покончить с ней… Если мы сотрем ее с лица земли, нам не придется стыдиться ни живых, ни… мертвых.

— И это все?

— Для начала достаточно.

— Но ведь нас много: больше, чем их, — сказал Омар.

— Конечно, нас больше. Есть среди нас худые и толстые, малорослые и высокие, боязливые и смелые… Много нас! Но нашим отважным людям, которые готовятся сделать первый шаг, нужно еще много терпения.

Тихие и горячие слова Командира вонзались в сердце мальчика, как лезвие кинжала.

— Но если никто не пойдет на смерть, — сказал Омар, — всем придется плохо.

— С этим я согласен, — ответил старик. — Надо, чтобы все мы были связаны друг с другом, словно цепью.

— Какие же они все-таки мерзавцы…

— Злодеев надо уничтожить.

— И это всё?

— Всё, малыш.

Войдя в пещеру, оборудованную под комнату, Мама застала своего мужа за работой: он чинил седло, сидя лицом к двери, под сводчатым потолком с неровными выступами. В стенах было несколько углублений, нечто вроде ниш, где стояла посуда, коробки с пряностями и всякая утварь. На стенах предательски проступала влага. Мама не в силах была взглянуть мужу в глаза. Кара поднял голову и пристально посмотрел на нее. Она занялась своим делом — взяла глиняную миску, чтобы испечь лепешку. Кара опустил глаза, не обращая на нее внимания, и снова степенно принялся за работу. Мама бесшумно вышла из пещеры.

Три дня прошло с той ночи, когда сгорели хижины батраков господина Виллара. Как страшный сон вспоминалась эта ночь. В деревне никто не знал, что же, в сущности, произошло. Тревога Мамы была тем мучительнее, что Кара среди ночи ушел из дому; и женщина, оставшись одна, чувствовала себя окруженной опасностями.

Кара вернулся на рассвете, и Мама, подняв на него глаза, полуприкрытые сухими смятыми веками, спросила:

— Что случилось?

— Это все рабочие, которые не хотят работать, они подожгли ферму Виллара. От них всего дождешься. Разве я не говорил. То ли еще будет!

У Мамы перехватило дыхание.

Вот что сказал ей муж в то утро. А на другой день, да, на другой же день она узнала от соседей, что в его словах не было ни слова правды.

Не феллахи зажгли этот пожар. Если здесь, в деревне, что-нибудь происходило, никто не стыдился сказать правду. Властям, конечно, ее не говорили. Ни один из жителей деревни не согласился бы выступить даже свидетелем в каком-нибудь деле: каждый раз, когда агенты полиции пытались навести справки о крестьянах, все отговаривались незнанием; полицейские видели вокруг себя лишь непроницаемые лица. Но у крестьян не было недоверия друг к другу. Они предпочитали говорить все без утайки — так было лучше. И если даже вся округа знала что-нибудь, до ушей полиции ничего не доходило.

Зачем же Кара сказал ей?..

Мама этого не понимала. А он продолжал все взваливать на феллахов. Говорят, поклеп может принести вред нашим братьям, но тот, кто его сделал, несет на плече горящую головню.

Мама начинала думать о своем муже с отвращением.

Обитатели Большого дома постепенно привыкли к тому, что идет война; время летело, а все то страшное, чего они опасались, не произошло. Их близкие воевали где-то в далекой стране и порой жертвовали там жизнью. Но люди не знали, что думать о таинственной угрозе, нависшей над ними.

Однако ничего особенного не случилось; жизнь шла своим чередом. Проходили месяцы без особых тревог и волнений.

Все понемногу налаживалось. Что ни день, уходили мужчины; не мало их покинуло город. Их отъезд на некоторое время нарушал установившееся равновесие; затем они исчезали, без следа, поглощенные неведомым. Продолжалась та же жизнь. Еще прошли месяцы… Это была странная война. Но незаметно надвигалась гроза; она шла издалека и неизвестно, что несла с собой: приближался девятый вал, который, быть может, все сметет на своем пути. Пока что люди наблюдали смешное и жалкое зрелище — мобилизованных мужчин. Это были какие-то ряженые — то ли солдаты, то ли бродяги; на ногах у них были стоптанные башмаки; среди зимы они носили летние мундиры. Спали они на соломе где-то на новом стадионе; многих пришлось отправить в госпиталь с воспалением легких. Они вели самую несуразную жизнь и не понимали, чего от них хотят.

Омар целыми днями бродил по городу. Это были пустые и в то же время занятые дни. Во всяком случае — долгие дни. Дни сверкающие и знойные. И над всем — одна и та же вечная забота: как достать хлеба? Неясные мысли и чувства, волновавшие Омара, можно было бы выразить так: я голоден, всегда голоден, я никогда не ел досыта. Его неизменно преследовал вопрос: будет ли что поесть сейчас и завтра? А ответа на этот вопрос, конечно, не было. Трудно представить себе чувство, которое вызывала в нем эта вечная неуверенность. Какое чудо могло его спасти?

Солнце сжигало город, и он весь горел, как раскаленное железо. Омар часто встречал крестьянок, испускавших жалобные вопли. Они садились в кружок поблизости от стадиона: там заседала призывная комиссия, в которой их мужья и сыновья подвергались освидетельствованию. Мрачное зрелище, ставшее привычным в те времена.

Как бы то ни было, каникулы подходили к концу. Омар предупредил мать, что скоро начнутся занятия в школе: ему нужна чистая одежда, книги… Подобное заявление всегда было прологом к ссоре между ним и Айни.

— Хватит с меня этой школы! — восклицала она. — Ха-хай! Ты хочешь стать министром?

Приближалось самое чудесное время года. Мрачная и суровая тлемсенская зима, жгучая, как лед, наступала только в конце января и даже немного позже. А пока будто яркое пламя перебрасывалось с дерева на дерево; и каждое напоминало колышущийся факел. Даже старые камни города отливали красным. Затем, поглощенный собственным жаром, зной спадал. Все очищалось в этом пламени, и теперь в ясном, мягком воздухе четко вырисовывалась каждая деталь, все сияло нежным, спокойным светом.

Добрые люди, иногда даже не известные, оказывали помощь Айни. Ее муж умер так давно… Теперь она принимала эту помощь без горечи, скорее с благодарностью. На день-два это облегчало ее положение…

Но надо было жить каждый день — и каждый день есть. Нелегкое дело! Айни тянула лямку, но она по опыту знала, как мало приносит ей работа.

Получив в конце недели деньги, она показывала их детям. Пусть видят, сколько ей заплачено за труд. Немного это было. Дети знали, во что оцениваются силы матери, ее здоровье, ее жизнь…

— Что, мало? — спрашивала она. — А ведь работаешь так, что последние силы уходят… Вот что получаешь, и ни гроша больше, — прибавляла она.