Мухаммед Диб – Большой дом. Пожар (страница 37)

Знал ли Омар о том, что произошло? Дети иногда притворяются, будто ничего не знают.

Размышляя о чем-то своем, мальчик сорвал несколько травинок, внимательно посмотрел на них и разжевал с видимым удовольствием. Он хорошо освоился с окружающим. Своими босыми ногами он расковырял влажную в этом месте землю. Скипидарное дерево было ему знакомо. Омар протянул руку и потрогал его, узнал покрывающую его кору. Он с силой надавил рукой на ствол, и от дерева отвалился шероховатый кусок коры. Это тоже было знакомо и понятно. Ветер тихо прогудел у него в ушах. Все листья дерева зашевелились, борясь против насилия. Омар услышал их шелест. Командир рассказал Омару о том, что произошло.

Когда солнце стало у них над головами, жнецам пришлось бросить работу. Как только жнец выпрямлялся, тень ложилась у его ног. Лица у всех были черные. Одни ушли с поля, другие немного замешкались. Огромная машина осталась среди ручьев пламени, струившихся между колосьев; она ничего не боялась. Она была словно упавшее с неба чудище и как будто тоже спала, растопырив посреди поля свои бесчисленные металлические и деревянные руки. Яркокрасные рычаги и крепкие стальные зубья, отталкивающая нагота и грубое безобразие, неподвижность и сила — вот каким было это безликое металлическое страшилище, состоявшее из одних рук, когтей и челюстей. Можно было подумать, что оно появилось здесь по какой-то непонятной случайности. Позади, почти на видимой границе хлебов, стояла ферма колониста Маркуса — старый дом, построенный еще его дедом. Со своим плоским фасадом, черепичной крышей, покрытой серым мхом, навесом, бойницами и полинявшими розовыми стенами, похожими по цвету на старую глиняную посуду, этот дом казался настоящим лицом Алжира, но был лишь его показной стороной. Это лицо создала колонизация, на самом же деле у Алжира миллион других лиц.

Омар понимал и это. Он смотрел на волнистую линию полей. Опаленная солнцем трава сухо шелестела; она напоминала то расплавленное золото, то рассыпавшиеся по плечам сверкающие волосы, которыми мать-земля лениво встряхивала, изнемогая от нестерпимого зноя. На западе возвышались привычно угрюмые горы, серые с лиловато-розовыми переливами. А время между тем совершало свой путь, и в душе ребенка звучала одна и та же родная заунывная мелодия.

— Вот так-то и идут дела на этом свете, — сказал старый человек, которого прозвали Командиром.

Омар перестал понимать, где он находится: среди ли природы, которую видели его глаза, или же на жнивье, которое ему описывал Командир.

У Омара был живой ум и здоровое тело; ему шел одиннадцатый год. Лицо мальчика нельзя было назвать красивым, но оно поражало своей выразительностью. Он был на редкость восприимчив. В ту минуту, когда Командир заговорил о машине, он ощутил запах металла. Лежа в траве, он думал: «Вот каков мир. Расстилаются поля пшеницы, золотистые и рыжие, как подрумяненный хлеб; то тут то там уже проглядывают бурые, переспелые колосья. Вдалеке виднеется дом французов-колонистов, которым принадлежит все — земля, хлеба, деревья и воздух, а в придачу — люди, птицы и, наверное, я сам. Все устойчиво, прочно в этом мире, все на своем месте среди окружающего великолепия: земля, ферма, изменчивое небо и рабочие, идущие в поле, чтобы вновь приняться за работу, и эта машина, и лысые горы, и мое дыхание — во всем есть какой-то порядок».

Мальчик так углубился в свои размышления, что, казалось, даже время остановилось. Щебетанье птиц среди листвы деревьев, ощущение покоя, гулкие удары, доносящиеся издалека, однообразное жужжание — вот что наполняло этот послеполуденный час среди мирной и знакомой природы. Командир продолжал свой рассказ.

Трудно было разобраться в происшедшем. Раздался страшный крик, все кругом содрогнулось от неистового гнева. Машина дико потрясала своими исполинскими стальными конечностями; какой-то человек попал в нее, и его тело раскачивалось из стороны в сторону, зацепившись за стальные зубья, которые вонзались в него все глубже и глубже. Крупные капли крови медленно падали на только что срезанные колосья. Развязка наступила с быстротой молнии. Среди оглушительного скрежета исковерканного металла сложная система стержней и рычагов сразу распалась; рабочий ударился о землю, слышен был только хруст переломанных костей — это был уже не человек, а черный бесформенный комок. Большущий пес прибежал, завывая, и замер, пораженный. Затем он начал оглушительно лаять. Спокойные в этот час поля ожили как по волшебству. Отовсюду сбежались батраки; они возбужденно столпились вокруг машины и заговорили все разом. Каждый пытался сказать что-то свое, спорил, объяснял.

Омар как бы воочию видел все это. Вот в центре круга уже остывшее тело батрака. Слишком поздно. Поздно — для чего? Человек умер, ударившись о землю.

У него был сломан позвоночник и перебиты почти все кости. Кровь текла не переставая и впитывалась в землю, на которой расползались яркокрасные пятна.

Омар лег ничком, тяжело дыша. Он слушал.

Огромный черный пес не отходил от машины. Он перебирал лапами и дышал, словно паровоз, его длинный язык вывалился наружу. Он вытягивал свою огромную морду, видно было, как дрожат его ноздри, как напрягаются мощные шейные мышцы. Несколько феллахов сообща прогнали его. Пес принадлежал колонисту.

«Проклятая собака, — бранились они. — Будь ты проклята вместе со своими хозяевами».

(Омар ясно видел бульдога; тот отошел, затем остановился, вытянул массивную морду по направлению к группе батраков и зарычал с сатанинской злобой, усевшись на задние лапы.)

Господин Огюст, человек лет пятидесяти, выбежал из дома, с шумом захлопнув за собой тяжелую дверь, и направился к феллахам. Люди смотрели, как он приближался, широко шагая. Его откормленное лицо лоснилось, огненные волосы блестели на солнце; грузный корпус покоился на толстых ногах; живот жирной складкой вываливался из брюк. Едва только он приблизился к толпе работников, большой черный пес подбежал к нему.

«Добрый вечер, господин Огюст», — сказали несколько феллахов.

«Господин Огюст, случилось ужасное несчастье. Посмотрите».

Господин Огюст машинально схватил сторожевого пса за ошейник; животное стало изо всех сил рваться вперед, яростно лая. Однако никто из феллахов не проявлял ни нетерпения, ни враждебности. Они попросту смотрели, ожидая, как поступит француз. Удерживая собаку, господин Огюст разразился проклятиями.

В ту же минуту появился другой француз, семеня своими до странности тоненькими ножками. Это был сам господин Маркус — человек, которого феллахи видели лишь в редких случаях. В его голосе послышалась дрожь: резкий, повелительный, он вскоре заглушил вопли приказчика, который в конце концов вынужден был умолкнуть.

«Не сметь его трогать! Эй вы там! Все отправляйтесь на работу! Да поживей!»

Господин Маркус сказал это по-арабски. Люди, казалось, не могли оторвать глаз от неподвижного истерзанного тела. Все же они постепенно разошлись. Обращаясь к своему приказчику, на этот раз по-французски, господин Маркус проговорил:

«Надо взять на ферме брезент и закрыть тело в ожидании прихода жандармов. Они скоро будут здесь. Пусть все люди возвращаются на работу. Возьмите одного или двух для соблюдения формальностей. Не давайте им много говорить. Я сам все объясню жандармам — они поймут. Несчастный случай произошел по неосторожности туземца».

Затем он обратился по-арабски к рабочим:

«За дело! За дело! Иначе потерянные часы будут вычтены из вашей получки. — Его крошечные скулы покраснели от волнения. — Черт побери! А я-то рассчитывал быть в три часа в городе!..»

Феллахи прошли мимо него, исполненные достоинства; каждый приветствовал его, приложив руку к сердцу. Поклон был вежлив, почтителен. Господин Маркус не обратил внимания на эти знаки уважения. Господин Маркус — знатный дворянин, благородный потомок целого рода колонистов. По крови и богатству он — двоюродный брат прославленных сеньоров, знаменитых владельцев и наследников огромных поместий.

Омар знал его. Однажды он попытался пробраться через изгородь во владения господина Маркуса. Бесцветный взгляд колониста остановился на нем, острый, как лезвие ножа, и показался мальчику исполненным жестокости. Омар понял, что надо поскорее спасаться бегством. Но взгляд, скользнувший по нем, уже блуждал в другом месте. Колонист даже не заметил его. Он мечтал.

Омара объял ужас при мысли о том, что этот человек владеет подобной машиной; он стал размышлять о смерти, которую она несет с собой; он представил себе возбуждение батраков, глухое волнение, охватившее их в этот ясный послеобеденный час, когда ни один листок не шевелился. Та же угроза продолжала висеть над ним, какая-то слепая сила, какое-то проклятие.

Мальчику нужно было, понять все это, вот почему он размышлял, растянувшись на земле и слушая Командира, говорившего о несчастной доле феллахов. Дети многое знают и понимают. Омар действительно знал все это, даже не размышляя о каждом случае в отдельности. Он уже мысленно установил связь между смертью батрака и крайней усталостью своей матери, между участью феллахов и голодом Большого дома; он представил себе полицейских, вторгшихся как-то утром в Большой дом.