Мухаммед Диб – Большой дом. Пожар (страница 34)
Надо было остерегаться острого языка старейшего. Не припас ли он опять одну из своих язвительных шуточек? Уж таков был Ба Дедуш: когда он напускал на себя серьезный вид, следовало держать ухо востро.
Он продолжал держаться на расстоянии, в почтительной позе.
Остальные чувствовали себя неловко и все же посмеивались.
Почему он не двигался, ничего не говорил? В чем дело? Что такое случилось?
Может быть, в этом и не было злого умысла? Казалось, его поведение говорило о том, что они неправы, совершенно неправы, если думают, будто он ни на что уже больше не годен.
— Я один здесь все знаю: животных, камни, людей, — сказал он. — Я жил здесь, когда еще никто из вас не родился.
— Что правда, то правда, — согласился Бен-Салем Адда.
В старости люди многое понимают! Хотя им и трудно бывает подчас принять решение. Да и разве можно назвать старым такого человека, как он?
— Так иди же сюда. Не оставайся там один.
Ба Дедуш улыбнулся и ответил:
— Не стоит. Зря вы решили, что о нас можно совершенно забыть, потому что мы стары… Я думаю, мы еще кое на что годны. Даже уверен в этом. И во многом другом. Вы сами когда-нибудь убедитесь, что я прав.
Последнюю фразу он проговорил шепотом: ему не хотелось быть навязчивым. Несмотря на просьбы феллахов, он не двинулся с места.
— Да, я пришел, — продолжал он, — потому что мой долг быть с людьми, которые живут и страдают… Да, я пришел, потому что… я думал, что это мой долг…
Вот что он хотел сказать этим людям. Он прибавил, что у него есть гордость. Он не позволит, нет… Никогда не позволит… Всем известно, что такой человек, как Ба Дедуш… Он пришел потому, что это его долг. Что же, если ты стар, значит, ты конченый человек?
— Мы были неправы, что не предупредили тебя. Это верно. Но сегодня у нас нет собрания.
Бедный Ба Дедуш! У феллахов не было собрания в этот день; они попросту решили увидеться, чтобы договориться насчет более важной встречи.
В груди Ба Дедуша горел тот же огонь, что и у всех остальных. Предпринять что-нибудь… Этим желанием были проникнуты его мысли, он бессознательно руководствовался им в своих поступках. К чему жить, если жизнь проходит зря! В каждой груди, казалось, звучало слово протеста, одно лишь оно, живое, сильное.
Феллахи беседовали уже некоторое время, когда появился и Кара Али. Собравшиеся все до единого были ему знакомы.
— Знаешь ли ты, кто такой Хамид Сарадж? — спросил он у Бен-Салема Адда.
«А тебе что до этого?» — захотелось спросить каждому из присутствующих.
Кара Али бросил свой вопрос, как камень в воду. Не считаясь с тем, о чем говорили до его прихода. Не боясь помешать феллахам.
Одним словом, он ничуть не постеснялся и повел себя так, словно это было его право; внутренний голос нашептывал ему: «Твое право! Пусть феллахи отвечают!»
Тут случилось нечто неожиданное. Али-бен-Рабах ответил ему вместо Бен-Салема Адда:
— Нам нечего тебе сказать, господин Кара.
Если не видеть в этих словах злого умысла, они могли показаться вполне учтивыми.
Бесновавшийся в его голове чертенок рассвирепел, и Кара подумал: «Ты мне отвечаешь холодным, резким тоном, грубиян! У тебя еще молоко на губах не обсохло». И далее: «Мне неизвестно, от какой суки ты родился, но я знаю твоего отца: он — негодяй! Надо думать, твоя мать — потаскуха. Сестра твоего отца и сестра твоей матери тоже потаскухи. Что за проклятое отродье вся эта семейка!»
Кара их поставит на место. Дайте феллаху палец, и он вам отхватит всю руку. Но с Кара — легче на поворотах! Он вам не чета. Хоть Кара и крестьянин, но не по происхождению: он горожанин, ставший крестьянином, как и другие земледельцы из Верхнего Бни-Бублена. «Тогда как эти арабы-горцы, — думал он, — пришли из пустыни или черт их знает откуда! Они обчищаются о камни, вместо того чтобы мыться, как все честные мусульмане…»
У людей, стоявших перед ним, был действительно вид, цвет и даже запах породившей их земли. От верхушки тюрбана до кончиков башмаков из дубленой кожи чистыми у них были только глаза, не имевшие возраста, как и горные ручьи.
До поры до времени они не хотели быть невежливыми, ибо разговор их интересовал.
— Мы не обязаны тебе отвечать, господин Кара, — повторил еще раз Али-бен-Рабах громким и ясным голосом.
— Значит, ты что-то знаешь? — И Кара Али, крестьянин из Верхнего Бни-Бублена, вздохнул: — Да… ты должен знать. Он часто здесь бывает.
Он говорил один, остальные молчали.
— И ты и все другие облепляете его, как мухи, когда он приходит. Видели вас с ним. Всех вас, сколько ни на есть! Да еще у вас дома!
— Если мы и знаем что-нибудь, — согласился Али-бен-Рабах, — то не к тебе придем об этом говорить.
Было что-то необъяснимое, раздражающее в этом плохо начавшемся разговоре.
— Это ты, сын Рабаха, наносишь мне такое оскорбление?
Кара удивляло, что мальчишка, да, мальчишка, думал он, и вдобавок еще феллах, смеет так с ним разговаривать.
— Ты ведь не знаешь, кто такой Хамид Сарадж? Не знаешь, а туда же, рассуждаешь, точно взрослый мужчина!
— Конечно, я, сын Рабаха, не хочу быть с тобой непочтительным. — И добавил: — Но если мы и знаем что-нибудь, то не к тебе придем, чтобы…
Кара Али лишний раз убедился, что феллахи попросту ослы. «Нельзя даже сказать с уверенностью, есть ли у них душа», — подумал он.
Феллахи слушали, широко раскрыв глаза. Один из них зажал нос между большим и указательным пальцами и несколько раз дунул изо всех сил, так что получился громоподобный звук: Вррр!.. Затем человек тряхнул рукой и вытер ее о бурнус.
Но от Кара не так-то легко было отделаться; Али-бен-Рабах и другие знали это, слишком хорошо знали. Они не хотели да и не могли ни с того ни с сего обидеть человека. И Кара пользовался этим, становясь навязчивым.
Его усы и широкое лицо, казавшееся… как бы это сказать… почтенным, как лицо кади[10], внушали невольное уважение феллахам.
Али-бен-Рабах с удовольствием разговаривал бы с ним приветливее, если бы Кара не был так недружелюбно настроен; все они отдавали себе отчет в борьбе, происходившей на грани молчания. Крестьян охватило предчувствие нависшей над ними угрозы. Оно было столь внезапно, столь сильно, что каждый бросил быстрый, беспокойный взгляд на лицо соседа.
«Смотрите в оба, перед вами — дьявол», — подумали феллахи.
«Чтоб ты удавился, мошенник! Чтоб ты попал в кипящий котел, — повторяли они про себя. — Чтоб ты упал в помойную яму, нечестивец! Чтоб твои усы сгорели по волоску в адском огне!»
Феллахи, однако, стояли спокойно. Кара затаил глубокую обиду. Все молчали. Дьявол! Он весь дышал ядовитой злобой.
Вдали показалась большая повозка. Кара не сказал ни слова. Он ушел, широко шагая.
Феллахи ничего не поняли в этом разговоре. Они решили, что все знают Хамида Сараджа, и Кара тоже.
Когда Кара исчез, они вспомнили, что он не поздоровался с ними при встрече и ушел не попрощавшись. Дело не в том, чтобы они дорожили этими знаками внимания. Избави бог! Велика земля господня.
Но все эти люди изголодались по братской любви. Как только Кара ушел, к ним тотчас же вернулось мужество, жизнь снова обрела ясный смысл. Для таких голодных людей всякий хлеб, даже непропеченный или подгоревший, казался вкусным.
Но из какого теста был сделан Кара?
Он скрылся из виду за пригорком и замедлил шаг. На дороге танцевали горячие отблески, словно от раскаленной печи. Он видел приближавшуюся повозку. Очень длинную, на массивных колесах, груженную навозом; высотой она была чуть не в три дома. На самом верху стояли двое работников с фермы, опираясь на вилы. Поравнявшись с феллахами, они весело с ними поздоровались. Повозка оставляла за собой теплый навозный запах.
— Что вы тут делаете, сукины дети? Зачем зря теряете время? Да обвалится дом ваших предков! — крикнул один из работников.
Кара, шедший по тропинке в Верхний Бни-Бублен, все слышал. Повозка катилась с оглушительным грохотом. Кара узнал двух молодцов, взгромоздившихся на нее.
Они обменялись другими хлесткими словечками с феллахами.
«Ну и люди, — подумал Кара, — хороши, нечего сказать: умеют только ругаться».
Взрывы смеха послышались с повозки и среди мужчин, стоявших на дороге.
— Вы ждете, чтоб соль зацвела! — пошутили оба поденщика.
Это были крепкие парни, одетые, как тот, так и другой, в штаны с напуском и в измазанную землей рубаху; на голове у каждого была маленькая шапочка.
— Чтоб вы удавились, шалопаи! — ответили им снизу.
И они стали ругать отборными словами двух работников, все время им подмигивая. Послышался хохот. Двое батраков с фермы Маркуса так и не поняли, что феллахи просят их быть осторожнее.
«Я дорого бы дал, — подумал Кара, — очень дорого, чтобы узнать, в чем тут дело… и… и… чтобы иметь вот такую повозку… и… и… со всем ее содержимым! Черт возьми! Что за негодяи эти феллахи! Они потеряли всякое уважение к людям, которые стоят выше их. И слишком многое себе позволяют. А почему, спрашиваю я вас? Потому что нанялись к колонистам, у которых зарабатывают так много денег, что не знают, куда их девать! От рук отбились, с ними и разговаривать невозможно. Зарабатывают сколько пожелают, вот и стали нахалами».
Надеясь услышать что-нибудь интересное, Кара напряг слух.
«Они считают, что им все дозволено. Падаль этакая! Как быстро люди забывают, что они всего-навсего феллахи, дети феллахов, выросшие в нищете. Взгляните-ка на них, на этих подлецов, этих бездельников! Стоят себе на повозке с таким видом, словно они тут хозяева».