Мухаммед Диб – Большой дом. Пожар (страница 27)
Но тут им захотелось диковинных вишен, рдевших в садах колонистов. Кто-то предложил перелезть через забор. Омар воспротивился этому. Он не вор и никогда не будет красть, тем более у европейцев: он хочет прямо смотреть им в глаза. Европейцы, естественно, предпочитают иметь дело с арабами-ворами. Омар же будет поступать и говорить, как мужчина. У остальных детей глаза округлились от удивления. Недовольно ворча, вся ватага удалилась.
Они шли, перескакивая друг через друга — играли в чехарду. Но вдруг остановились как вкопанные: по полю важно шагал аист в поисках червей и жаб. Они запели все разом, обращаясь к нему:
Среди ребят у Омара был друг — его сверстник Саид. Этот черныш, как никто, умел лазить по деревьям! Не было ветки, пусть даже самой тонкой, за которую он не сумел бы ухватиться с разбега. На глазах у изумленных мальчиков он прыгал по деревьям, как обезьяна. Он то исчезал среди листвы, откуда доносился лишь его смех, то раскачивался на самой высокой развилине. Он танцевал в воздухе, а секунду спустя был уже на земле.
В жилах Омара и Саида текла одинаково горячая кровь. Вместе они не раз нарушали своим шумным появлением сонное оцепенение Бни-Бублена. Глинобитный домик родителей Саида стоял в конце тропинки, ведущей в деревню феллахов. Сидя у двери, Хадра, мать Саида, вертела ручную мельницу, зажатую у нее между колен. Омар не мог себе ее представить иначе, как за этим занятием, причем вся фигура женщины выражала неизменную покорность. Весь день, пока было светло, Хадра молола ячмень, пшеницу, сухой красный перец.
На этот раз хоть мальчики и пришли вечером, она все еще крутила то одной рукой, то другой деревянную рукоятку, приделанную к жернову. Саид прыгнул к ней на плечи, но, даже согнувшись под его тяжестью, она ее бросила молоть. Мальчик обхватил мать за шею обеими руками, но она продолжала работать.
Омар смотрел на ее провалившиеся глаза, на изможденное лицо. Жернов, размалывавший с равномерным шумом зерна, подтачивал силы женщины. Покачиваясь, Хадра напевала хриплым голосом колыбельную сыну, повисшему у нее на спине, словно он был еще младенцем:
Обессилев, она растянулась прямо на земле. Глубокая печаль охватила Омара, когда он увидел ее лежащей, как мешок костей. Эта женщина со скорбным выражением лица, вытянувшаяся в полном изнеможении, казалась ему мертвой…
Близкое и вместе с тем далекое солнце озаряло поля. Они были наполнены стрекотанием. Гигантский конь подскочил к небу и заржал. Старая земля умолкла. Белой молнией мелькнула грива и исчезла. Одни только кузнечики продолжали без устали буравить тишину.
— Видел ты коня, промчавшегося по небу?
— Нет, Командир. Лошади не могут летать. Это тебе показалось. Твой разум помутился от огня, который льется с неба. И тебе мерещится всякое.
— Ты ничего не видел. Потому так и говоришь.
Омар лег в рваной тени оливкового дерева. Почему он ничего не заметил?
Командир рассказал ему о том, что видели феллахи как-то ночью.
Лунный свет пенился над черными провалами, разверзшимися среди гор. Ночи как не бывало. Воздух, земля — все светилось. Можно было различить каждую травинку, каждую кочку. Неожиданно раздался топот. Феллахи вскочили. Шум приближался; казалось, гром перекатывается из конца в конец земли. Никому уже не хотелось спать. Те, кто сидел у дверей землянок, увидели под крепостной стеной Мансуры белого коня без седла, без поводьев, без всадника, без сбруи, с гривой, развевающейся от бешеной скачки. Да, коня ослепительной белизны, без поводьев и седла. И тут же диковинное животное исчезло во мраке. Не прошло и нескольких минут, как в ночи опять послышался гулкий топот копыт. Конь вновь появился над стенами Мансуры. Он еще раз обежал разрушенный старинный город. Уцелевшие сарацинские башни отбрасывали черные тени в неверном свете ночи. Конь в третий раз обскакал древний город. Все феллахи склонили перед ним головы. Смятение, печаль закрались в их сердца. Но они не боялись. Их мысли обратились к женщинам и детям. «Скачи, конь народа, — думали они, — в этот злой час, под дурным знаком, под солнцем и луной…»
Омар уснул на нагретой солнцем траве. Видя, как крепко он спит, Командир умолк.
Он прошептал про себя в глубоком раздумье:
— И с тех пор все те, кто ищет лучшей доли, кто не знает, как обрести свою землю, и хочет свободы для себя и своей страны, просыпается каждую ночь и прислушивается. Безумие свободы овладело людьми. Кто освободит тебя, Алжир? Твой народ бродит по дорогам и ищет тебя.
Баран Маашу походил вокруг, ухватил травинку в одном месте, цветок — в другом. Он направился к мальчику и прижался к нему своей черной влажной мордой, затем лег, подогнув под себя передние ноги. Тяжелый, жирный запах от его шерсти окутал и ребенка и животное. Жара стала еще удушливее.
Когда Омар проснулся, вот в каких выражениях Командир рассказал ему на этот раз о Бни-Бублене и его обитателях:
— В Бни-Бублене, пожалуй, и нет ничего замечательного. Люди, живущие в городе, мало что знают, хотя и слывут очень образованными. О Бни-Бублене им известно еще меньше, чем обо всем остальном. На севере, на востоке и в любом конце света люди почти ничего не знают о нашей деревне. Кто о ней говорит? Никто! Ведь чтобы о ней говорить, надо знать ее. Если же ты хоть раз побывал в Бни-Бублене, то начинаешь думать о нашей местности, и чем больше ты думаешь, тем лучше она тебе кажется; не то чтобы она была какой-нибудь замечательной, а просто здесь хорошо жить. Дышишь горным воздухом. А если подчас и чувствуешь себя одиноким, так это не то одиночество, что в больших городах.
Здесь одиночество другого рода — одиночество каменистых и пыльных дорог. Насколько хватает плаз, тянутся за живой изгородью виноградники. То тут, то там выглядывает плохонькая хижина феллаха. Все они похожи друг на друга. Вид у них одинокий и тоскливый; эта тоска западает в душу. Феллахи никогда не уходят из Бни-Бублена, а уж если уйдут, то становятся ни на что больше не годными. Их голоса певучи и грустны, а в приветствиях много тепла. Но колонизация гнетет их; в глазах у колонистов — отчаянный страх и отчаянная жестокость. Ибо колонист считает, что труд феллаха ему принадлежит. Он хочет, чтобы ему принадлежали и сами люди. Несмотря на эту зависимость, феллах остается хозяином плодородной земли. Стада, посевы, зарождающаяся всюду жизнь — дело его рук. Земля — женщина; одна и та же тайна оплодотворения совершается на засеянных нивах и в материнском чреве. Сила, заставляющая плодоносить землю, находится в руках феллаха.
Грозен и могуч должен быть феллах, так как вскоре ему придется защищать с оружием в руках свой очаг, свои поля.
У женщин из Бни-Бублена кожа золотистая, как мед, сами же они краше ясного дня. Но вся их прелесть недолговечна: над ними тяготеет давнее проклятие. Едва пройдет юность, их тела становятся жилистыми, как у грузчиков, а ноги покрываются трещинами: ведь ходят они по большей части босиком. Некоторые поражают своей худобой. Да, женщины увядают быстро. И только их протяжные голоса остаются нежными. Но в глубине глаз всегда живет неутоленный голод.
В Бни-Бублене мужчины иногда собираются небольшими кучками поблизости от деревни. Работы на фермах не хватает, и они сходятся, чтобы обменяться новостями. Их лица становятся сумрачными. В такие минуты они бывают несловоохотливы, перекидываются двумя-тремя фразами. Этого им достаточно.
— Мы работали на виноградниках…
— А я на ферме Маркуса…
— Работы здесь больше нет. Нет работы, вот что!
— Можно пойти в другое место.
— Кто знает, наверно, и там безработица…
От нечего делать они медленно прохаживаются по дорогам, залитым ослепительным светом. Дружески приветствуют друг друга. Перекликаются:
— Ну, как дела, Каддур? Не жалуешься на холод?
Тот, кого назвали Каддуром, отвечает, качая головой:
— Жара да пустое брюхо — вот как идут дела.
Раздается неожиданный смех:
— Что правда, то правда, черт возьми! Шутка неплоха! Ну и жизнь!
Человек опять засмеялся, на этот раз тише. Теперь они уже не смеют взглянуть друг другу в глаза.
Дни проходят; в одно прекрасное утро оказывается, что двое-трое, а иногда и четверо феллахов подрались на краю дороги или у водоема, пустив в ход дубины. А это не безделица. Горный воздух возбуждает, и кровь у людей горяча. Иногда у феллахов по целым дням бывают безумные глаза. Вот так-то все и получается.
Феллахи — люди в общем простые, они не заносятся бог весть куда. А в Тлемсене живут сплошь торговцы. И как они себя держат? Вечно похваляются своим былым величием. А что они такое теперь? Феллах серьезнее смотрит на жизнь, мой друг. Не к чему людям зазнаваться.
Что до старины, то тетка Дуджа могла бы тебе многое порассказать. Но лучше послушать бабушку Му-ль-Хайр. Она еще помнит суровые дни свободы до прихода французов. Бабушка Му-ль-Хайр стоит, как утес, над нашим прошлым. Когда она говорит, в воздухе перед тобой встают видения, слышатся голоса. И ты понимаешь, что эти знакомые голоса принадлежат людям другого века. В глубокой тишине необъятной ночи звучат слова Му-ль-Хайр и переносят тебя в прошлое феллахов и Алжира, в твое прошлое.