Мухаммед Диб – Большой дом. Пожар (страница 17)
Тихо пламенела внезапно наступившая светлая ночь. В это время года все ночи отличались нестерпимой прозрачностью. Сон одолевал Омара, погружая его во мрак среди сияющей белизны ночи, но не приносил отдыха. Всюду кругом что-то двигалось, подбираясь совсем близко…
Омару показалось, что до этой минуты он говорил не переставая. В горле саднило. Он без конца повторял какие-то значительные и непонятные слова, все одни и те же. Они вихрем проносились у него в голове. Продвигаясь во сне по разрушенному миру, он громко звал, а кто-то другой безжалостно повторял его слова. Временами ему казалось, что он только вторит кому-то. Внезапно Омар оказался посреди черного сплетения аллей, где испуганные люди, прятавшиеся по углам, набрасывались на него, отчаянно цепляясь за его одежду. Близкие и в то же время неуловимые крики неслись со всех сторон. Затем следовали минуты небытия. Омар чувствовал себя совершенно разбитым, опустошенным. В нем сохранилось одно лишь упрямое желание — выйти живым из смертельной борьбы, которую он вел: выжить, несмотря ни на что. Выжить!
Этот ужас был тут, рядом с ним. Он нахлынул на Омара, который приподнялся на своей постели, поджав под себя ноги. И мальчик подумал: «Это мне передался страх бабушки». Он понимал на расстоянии, что она боится, боится оставаться одна в кухне со своей болезнью. В самую глухую пору ночи, когда весь дом погружался в летаргию сна, она не переставая молила не покидать ее. Затем затихала на минуту, прислушиваясь, очевидно, не ответят ли ей. Или она замолкала тоже из страха? Ее жалобы разбудили Омара. Никто на них не отвечал. Безмолвие сковало старый дом. Омар представил себе черноту, угрожающую, враждебную, давившую на все кругом, подступившую к самым дверям их каморки. Что-то огромное, безымянное притаилось во дворе. Издалека снова послышался голос бабушки. Она разговаривала сама с собой, чтобы позабыть об усталости; не о здоровой усталости сильных людей, а о бессилии старости. Ее угасающая мысль прокладывала себе дорогу, несмотря на страх, на боязнь, а главное на возраст.
В комнате Айни все спали. По-разному звучало в спертом воздухе дыхание людей. Кто-то время от времени охал во сне. То была Айни.
Из темноты донесся стон. Бабушка жалобно звала:
— Айни, Айни! — Чувствовалось, что она совсем обессилела. — Айни, доченька, ты оставила меня совсем одну. Что я такое сделала? Почему, Айни? Почему?
Голос звучал неуверенно, казалось, ему хотелось привлечь чье-то внимание, а это не удавалось. Никто не двигался в комнате. Все были погружены в сон, похожий на оцепенение. Такой сон обычно сражает бедняков, безжалостно набрасываясь на свою живую добычу, и переходит в бесконечно длящийся кошмар. Смертельная тоска, передававшаяся от старухи-бабки к внуку, создавала вокруг них глухую стену, неумолимо замкнутый мир.
Омар заранее знал, что произойдет наутро.
Бабушке относили поесть в одной и той же миске с отскочившей эмалью, на месте которой образовались большие черные звезды. Айни ставила миску у ног старухи: там была еда на целый день. Посудину эту никогда не мыли, и на ней образовался жирный осадок, присохший к краям в виде темной корки.
— Почему ты так кричала ночью? С ума ты сошла! — бранилась Айни. — Нет из-за тебя ни минуты покоя!
Бабушка ждала, пока дочь уйдет. Она вся съеживалась, боясь, как ребенок или собачонка, что ее прибьют. Согнувшись в три погибели, словно у нее была перебита спина, она сидела, положив голову на колени. Не меняя положения, она часто мигала и косилась на Айни. Омар садился на полу, у ее ног.
— Эй, мама! — орала Айни над ее ухом, подталкивая к ней миску. — Не видишь, что я принесла тебе поесть? А может быть, кушанье тебе не по вкусу?
Старуха не двигалась. Айни хватала миску, насильно поднимала голову бабки и совала ей под нос еду.
— Да, дочка, вижу. Почему ты так обращаешься со мной?
— На, ешь! — говорила Айни, бесцеремонно тряся мать, и бормотала сквозь зубы: — Отравиться бы тебе!
Не скрывая раздражения, бабушка брала миску отчаянно дрожавшей рукой и бросала ее на пол, под стул, на котором сидела. Айни отдергивала руку, и голова бабушки вновь падала на распухшие колени. У старухи не было сил держаться прямо; она навсегда сгорбилась, словно подрубленная.
Айни уходила, что-то ворча.
Убедившись, что дочери нет в комнате, бабушка осмеливалась приподнять голову, и взгляд ее голубых глаз останавливался на Омаре. От мальчика не ускользало, что она плохо отдает себе отчет в происходящем. Слабость мешала ей защищаться от грубых выходок Айни, и в ее затуманенном взоре сквозила крайняя беспомощность загнанного животного.
Голова старухи вновь падала на колени. Но в ее тусклом взоре вспыхивала живая искорка. Она замечала Омара. И радость от сознания того, что он тут, возле нее, подобно слабо мерцающему огоньку, рвалась к нему навстречу из глубины ее глаз.
— А, это ты, Омар? Никого у меня нет, кроме тебя.
Она говорила это в полусне. В последнее время бабушка ни на что не обращала внимания: только когда ей приносили поесть, она начинала проявлять признаки жизни. Голова повертывалась как на шарнире, рука тянулась к миске, поставленной у ее ног.
Старуха ощупью брала то, что могла ухватить, рот ее кривился и судорожно подергивался. Она ела, испуская стоны. На ее платье расползалось жирное пятно от остатков пищи, которую губы бабушки не могли удержать.
Омар и Ауиша всегда возмущались, когда Айни грубо обходилась с бабушкой.
— Почему ты с ней так плохо обращаешься?
Мать мерила их взглядом.
— Я? — восклицала она. — Я плохо обращаюсь с собственной матерью? Когда же это было?
Действительно, когда? Они смущенно опускали голову, повторяя: когда же?
— Работа меня совсем доконала, — говорила Айни. — Вы же это видите по моему лицу, по моему телу. Тружусь день и ночь, а проку от этого никакого: только слабее стала, чем прежде, да менее проворна. Всю жизнь надрываешься, а под конец только и остается, что идти в богадельню или побираться. Если придет смерть, мы скажем: тем лучше. Для нас смерть — золотое покрывало. Но если смерть не приходит, если она отказывается от тебя, а ты все живешь да живешь, а работать мочи нет, вот это и есть настоящее несчастье. Если могила не раскроется перед тобой, сам иди к ней навстречу да еще покупай ее за деньги. Жизнь прожита, и всему пришел конец. Мы только и знали, что мучались, так чего ради цепляться за жизнь на этом свете? Сердцу не о чем будет жалеть, нечего оплакивать. Раз мы ни на что уже не годны — значит, вроде мертвых. Так уж лучше поскорей могила. Мы зажились на этом свете. Придет смерть, и все опять станет на свое место.
Дети оторопело смотрели на нее.
— Что еще? — спросила Айни раздраженно.
— Да вот насчет того, что ты говорила, — ответила старшая дочь. — Человек работает до старости, и когда у него нет больше сил тянуть лямку, жизнь его кончена. Может быть, и хорошо, если тогда придет смерть, а может быть, и не…
— Как это — нехорошо, если придет смерть? Человек стал обузой, он объедает других, не может раздеться без посторонней помощи… Когда у бедняков нет денег…
Они все трое смотрели на мать, и каждый переводил затем взгляд на дверь комнаты, за которой находилась кухня… Ауиша порывалась остановить мать, удержать слова, готовые слететь с ее губ. Что если бабушка их услышит? Детям казалось, что едва только они будут произнесены, как наверняка убьют старуху.
Айни тоже повернулась в сторону кухни.
«Когда человек становится обузой…» — думал мальчик.
И Омар часто помогал бабушке. Он помогал ей жить. Она не была для него обузой. «А ведь бывает и так, что человек кормит целую семью, и все же он обуза. А ребенок тоже обуза? Не могу в этом разобраться».
В иные дни бабушка не притрагивалась к пище. Ее рука безжизненно свисала над миской; старуха на мгновенье приподнимала голову, осматривалась, сердито двигала по голому полу руками и жалобно охала.
— Слышите? — говорила Айни детям.
Они были в комнате, а бабушка одна оставалась в кухне.
— Как только что-нибудь не так, она сейчас же меня зовет.
Айни делала знак Омару.
— Взгляни, что ей нужно, — говорила она. — Да не оставайся там долго.
Бабушка что-то невнятно бормотала и вновь принималась стонать. Она жаловалась. Омар вслушивался в ее путаную речь и начинал понимать: старуха плачется, что все ее покинули. Она уверяла, что по ночам собаки рыщут вокруг нее, а ей не верят, когда она об этом говорит. А ведь едва только стемнеет, собаки прибегают и хватают ее за ноги.
Айни, много раз слышавшая эту историю, возражала, что все это ей привиделось, и обвиняла мать во лжи. Она попросту хочет разжалобить соседей.
— Выдумки это! Кто поверит твоим бредням! — сказала в заключение Айни.
Но как-то вечером Омар увидел собаку, которая подбиралась к старухе; очевидно, ее привлек запах пищи, оставшейся в миске. Бабушка не могла ни отвоевать еду, ни прогнать собаку. При неверном кроваво-красном свете огарка, прилепленного к полу, собака показалась мальчику чудовищем огромных размеров. Несмотря на охвативший его ужас, Омар все же прогнал пса.
Все поняли тогда, что собаки сбегаются, так как чуют даже издалека еле уловимый запах разложения. Когда же запах стал нестерпимым, все заметили, что он исходил от бабушки. Айни решила снять тряпки, в которые были обернуты ноги старухи.