Мубанга Калимамуквенто – Птица скорби (страница 29)

– Дабвисо!

На Давбисо была белая безрукавка прямо на голое тело и зелёные шорты размера на три больше, что ничуть его не смущало – он просто их всё время подтягивал.

– Пусти мою сестру, ей до Чиленье доехать надо. – Али подтолкнул меня, и я, поздоровавшись, заняла место возле окна.

Забитый под завязку автобус ехал из центра через район Камвала, и воспоминания нахлынули. Я глядела на беспризорных детей под мостом, выискивая среди них знакомые лица, но ведь прошло пять лет, и наши ребята давно выросли. Как сложилась их судьба? Из задумчивости меня вывела соседка, толкнувшая меня в бок. Оказывается, Дабвисо захотел получить с меня плату за проезд. Мне это, конечно, не понравилось – ведь Али попросил его провезти меня по дружбе. Но делать нечего, я пошарила по карманам юбки, с нарастающей паникой понимая, что денег-то и нет. Оказывается, пока Али рассказывал мне сказки про свою счастливую жизнь, он успел меня обчистить. Я растерянно подняла глаза на Дабвисо, рассчитывая на его понимание. Тот разочарованно сложил губы в трубочку и отстал.

На следующей остановке пассажиров вошло больше, чем вышло, и Дабвисо попросил меня освободить место. Я устроилась в уголке, села на металлический поручень. Он так раскалился от жары, что я всё время ёрзала, как рыба на сковородке. Сидящая напротив женщина с фигурой «бочонок» взялась поедать банан: она аккуратно опускала лепестки кожуры, отламывая банан мелкими кусочками и отправляя себе в рот. Автобус покачивался на рессорах, пахло бананом, и меня начало подташнивать. Я стала глядеть в окно, чтобы как-то отвлечься на окружающие виды, но надо мной навис Дабвисо – от его подмышек исходил противный кислый запах. Единственным выходом было – делать вдох и как можно дольше не дышать, в чём я и упражнялась на протяжении оставшегося пути. Потом Дабвисо напомнил: «Сейчас будет „Маина Соко“, твоя остановка». Я кивнула – мол, спасибо, хотя и так знала. Когда я вышла из автобуса, меня несколько раз вырвало, причём на пустой желудок. Не почувствовав никакого облегчения, я еле добралась до дома. Эналы дома не было, она куда-то ушла. Меня вдруг замутило от запаха свеженатёртой мастики, хотя прежде я спокойно её воспринимала. Я выбежала на двор, и меня снова вырвало. Потом я вернулась в дом и заснула.

Вечером Энала оставила меня дома. Когда я проснулась на следующий день, она ещё не вернулась, и тут кто-то постучал в дверь. Превозмогая подступившую тошноту, я пошла открывать. На пороге стоял Али. Он выглядел ещё более измождённым, чем накануне: щёки ввалились, глаза как у загнанного зверя. Я сразу же перестала злиться на него и снова подумала: Господи, как он вытянулся. Но вслух сказала:

– Что ты тут делаешь?

Глаза брата шныряли по комнате. Остановив на мне взгляд, он сказал:

– Прости за вчерашнее, сестрёнка, но мне нужно было срочно вернуть долг. Припёрло, понимаешь? – Он горько усмехнулся.

Я никак не ожидала извинений, думала, что Али станет огрызаться, но он лишь озадаченно почесал болячку на голове. Сейчас он так походил на Тате, что у меня сердце сжалось. Ну как я его выгоню? Так что я впустила его, накормила. Он умял всё в одно мгновение и даже сказал спасибо, а потом завалился на диван и уснул. Мой бедный младший брат. Я даже забыла про собственное недомогание. Плевать, что он меня обокрал, плевать на то, что я осталась без туфель, главное – мой брат рядом. Меня, конечно, грыз червячок сомнения, а вечером я отправилась на работу, надев чёрные балетки за неимением другой обуви.

Мне достался прежде незнакомый клиент в новенькой синей «прадо» представительского класса. Ублажив его дряблый пенис и получив банкноту в 100 тысяч квач, я посчитала день удачным.

Домой я вернулась в два ночи. Али исчез, а вместе с ним исчезли наш телевизор, радио и электроутюг.

Глава 18

Я изошлась желчью в прямом и переносном смысле этого слова. Я была зла на брата, и меня всё время рвало. Стоя за домом, я обдумывала случившееся. Али забрал у нас самое ценное, а мы с Эналой столько работали, чтобы купить всё это. Эта мысль вызвала новый приступ тошноты.

– Твою мать, – пробормотала я, глядя на копошащихся под ногами мух. На заборе кто-то сделал надпись красным спреем: «Мэри – босс отсос». Мог ли кто-то из моих клиентов утрудить себя такой выходкой в результате десятиминутного общения со мной на заднем сиденье машины? Что-то не очень верилось. Расстёгивая ширинки и вытаскивая свои набухшие вонючие члены, они для проформы, конечно, спрашивали моё имя. Но я всегда называлась Мэри, прекрасно зная, что уже через десять минут они забудут про меня.

– Никогда не говори им своего настоящего имени, – учили меня девчонки. Я уже столько раз называлась Мэри, что вполне могла бы откликнуться на это имя. Но днём меня не узнавали ни на рынке, ни в магазине, ни в автобусе. Разве что на Аддис-Абеба-роуд имелись клиенты, повторно требующие девушку с томными глазами. Высунувшись из окна машины, они говорили: «Нифуна Мэри!»[102]

Одним словом, мне было плевать, кто оставил эту надпись. Меня и без того выворачивало наизнанку.

Из дома вышла соседка, старая мегера. У неё целая орава внуков, а ещё она редко когда здоровается с нами. И вот она стоит, смотрит на меня, отвращение на её лице сменяется жалостью.

– Ох, девка, сходила бы ты к врачу, – тихо сказала она.

Вытерев рот и поправив задники на балетках, я подняла на неё глаза. Сколько ж ей на самом деле лет?..

– Нили бвино. Зикомо[103], – слабым голосом проговорила я. Женщина сочувственно улыбнулась, и я не заметила особых морщин на её лице. С чего я взяла, что она старая? Должно быть, дело в её хромоте и в том, что она ходит в обносках, что болтаются на ней, как на чучеле. Но на самом деле ей и пятидесяти нет.

– Энда ку клиники, – повторила женщина мягким голосом. Кивнув, я вернулась дом, подошла к зеркалу, чтобы посмотреть, на кого я стала похожа. Бледная как смерть, глаза ввалились, ужас. Моргнув, я провела ладонью по лицу, надеясь увидеть в зеркале что-то более обнадёживающее. Ходячий мертвец, не иначе. Вздохнув, я обвязалась читенге и потащилась в больницу Чиленье.

Уродливое здание за старым забором нагоняло тоску, в нос ударил запах хлорки. Я вошла в больницу. Очередь из мамаш с детьми всколыхнула давние, не очень радостные воспоминания. Я замерла на пороге, снова превратившись в девочку, у которой умирал брат. По той же детской привычке я начала пересчитывать медсестёр – бесстрастных, со строго поджатыми губами. В своих ослепительно-белых халатах они были похожи на ангелов смерти. Так окрестил их один телерепортёр, когда какой-то отчаявшийся родственник подстрелил одну такую за неоказание помощи. Мимо меня проплыли три ангела. Если очень постараться, то из гула голосов можно вычленить отдельные реплики:

– Обратитесь в поликлинику.

– Я уже пятый раз к вам прихожу.

– Пожалуйста, помогите.

– Обезболивающее не действует.

– Ой, больно.

– Мамочка!..

– Ретровирусное отделение – вход через заднюю дверь.

– Сэр, по одной пачке презервативов в руки. Сэр, прошу вас!

– Мадам, соблюдайте очередь, пожалуйста.

– Сколько можно ждать!

Запах хлорки смешивался с душком туалета – хороша стерильность.

Я присела на стул.

Санитарки в зелёных халатах стараются успокоить заполошных мамаш, постовая медсестра заполняет медицинские карты. Плакаты на стенах призывают сдать анализ на ВИЧ. Результат – в день обращения. Какое-то дежавю прямо.

Вдруг женщина в очереди начинает голосить: Азафа мвана имве. Азафа мвана ванга![104] Она держит на руках безжизненного младенца в розовом комбинезончике. К ней подбегает врач и срочно утаскивает её в кабинет. Где же они были, когда умирал наш Куфе? – вдруг подумала я. Мне стало так погано на душе, что я подскочила со стула, почувствовав сильное головокружение. Присев на полминутки, я немного отдышалась и пошла домой.

Увидев моё зарёванное лицо, соседка молча посмотрела на меня, но не стала ни о чём расспрашивать. Я же оплакивала брата – в первый раз с тех пор, как мы его потеряли. Господи, он же был такой маленький. Ведь они могли спасти его. Но даже не попытались.

Совершенно измученная, я наконец заснула. И снилось мне, что я играю с маленьким Куфе, а он так заливисто смеётся, всё смеётся и смеётся, но вот уже, просыпаясь, я слышу низкий саркастический смех Эналы, обнаружившей исчезновение телевизора, утюга и радио. Я рассказываю ей про Али, а она говорит, что ничего удивительного, даже смешно. Потом, уставившись на меня, она язвительно спрашивает:

– А сама-то ты что думаешь – зачем он к тебе наведался?

– Просто соскучился.

Энала снова хохочет. Запрокинув голову.

– Да что ж ты такая наивная, иве! – с нажимом говорит она. – Прямо невинное дитя.

Ничего себе невинное.

– Я, между прочим, беременна, – вдруг выпаливаю я, и сама удивившись этому открытию.

– Я знаю, – спокойно говорит Энала.

– С чего бы это?

– А с того, что шея у тебя стала темнее, чем лицо. И тебя рвёт постоянно. И на запахи реагируешь. Что собираешься делать?

Где-то у соседей бормочет радио, по телику в нашей гостиной начинаются утренние новости, предваряемые музыкальной заставкой со свистом орла. Сразу же вспомнился Тате, к горлу подкатил ком.

Что бы он сказал мне сейчас? Я знаю, что он бы мне посочувствовал. Но ничего, когда-нибудь я завяжу с такой жизнью, пойду учиться, как он мечтал. Выучусь на медсестру. И снова буду ходить в церковь.