Мойзес Наим – Два шпиона в Каракасе (страница 51)

Маурисио улыбнулся и с подчеркнутой радостью вскочил ей навстречу. Потом поцеловал Монику и вручил ей цветы. И сразу же посмотрел на Эву. А Эва посмотрела на него. На него и на Монику. Теперь она лучше понимала, что имела в виду подруга, когда раз за разом повторяла, что в Маурисио есть что-то необыкновенное.

Необыкновенное? Но что именно?

Как всегда бывает, когда люди испытывают взаимную искреннюю симпатию, хотя и стараются не выставлять напоказ свои чувства, ужин пролетел очень быстро. К тому же было выпито много вина. После десерта, обменявшись обещаниями непременно повторить приятную встречу, они направились к стоянке, где и распрощались. Моника с Маурисио поехали к нему домой. С некоторых пор она предпочитала поступать именно так, поскольку, хотя никогда не говорила об этом вслух, ее отцу не нравился Маурисио, и не просто не нравился. Чак Паркер почти что возненавидел его. Моника, разумеется, защищала любовника, но отец, сидя за бутылкой, пытался предостеречь ее, ведь как только он видел этого парня, чутье подсказывало ему: несмотря на показное благородство, человек он бесчестный. И вообще, что она знает про эти его якобы деловые поездки? Моника всем сердцем хотела верить любовнику, однако порой и ее тоже одолевали сомнения.

А Эва, как всегда, поехала домой одна. Но сегодня она, казалось, заразилась желанием пококетничать и услышать в ответ слова любви. И поэтому сейчас чувствовала себя еще более одинокой.

Почти против воли она позвонила в Вашингтон сенатору Хэтчу. Но после нескольких гудков услышала голос автоответчика.

Его увели!

Маурисио Боско был доволен. Он чувствовал, что стал невидимым режиссером театра марионеток и научился весьма ловко управлять куклами, дергая за сложно переплетенные нити. Однако ради успеха представления ему приходилось осваивать все новые и новые приемы и трюки. Правда, теперь, когда удалось значительно усилить роль кубинцев в Венесуэле, следовало еще тщательнее соблюдать конспирацию и скрывать свое подлинное лицо, особенно во время встреч с Моникой, которая по-прежнему была одержима идеей расследовать и открыть миру цели наводнивших ее страну кубинцев.

В свою очередь Эва, как и прежде, была одержима идеей вычислить человека, посланного в Венесуэлу для руководства всеми операциями G2, хотя пока успеха она не добилась. За последние несколько месяцев Эва значительно расширила свою разведсеть и стала получать более достоверную и важную информацию. Ее люди смогли внедриться даже в правительственные круги. Но пока еще проигрывали кубинцам. Часто Эва с трудом верила доходившим до нее сведениям о том, насколько сильным, неправдоподобно сильным, влиянием пользовались люди Кастро на окружение Чавеса. И на самого Чавеса. Это напоминало строго засекреченное и незаметное постороннему взгляду вторжение, невероятно хитро организованное. Но еще труднее было поверить, что это вторжение с одобрением воспринималось и всячески поощрялось самим венесуэльским правительством. Кубинских специалистов можно было встретить повсюду. Кубинцев назначали на самые важные должности. Хотя те и делали все возможное, чтобы их присутствие на столь высоком уровне не слишком бросалось в глаза.

Какие-то свои наблюдения Эва обсуждала с Моникой, и обычно это случалось после занятий йогой. Эва не старалась специально наводить подругу на важную для себя тему. Просто Моника ненавидела то, что сама называла “кубинской оккупацией”, и готова была говорить об этом сколько угодно и где угодно.

– Невозможно и дальше закрывать глаза на то, какую власть получили кубинцы в Венесуэле, – с горечью жаловалась она Эве. – Трудно найти правительственную организацию, где в руководстве не было бы их советника.

Кроме того, от своих источников Эва получала информацию и о росте недовольства в армии. Венесуэльские офицеры не желали смиряться с тем, что кубинские военные с возмутительной настойчивостью внедрялись во многие гарнизоны страны.

Эва негодовала… И не знала, что делать дальше. Речь шла о вторжении мощном и неудержимом, хотя вроде бы и неявном для остального мира. Ее начальство в Лэнгли решило – и справедливо решило, – что американцы не могут ни остановить, ни повернуть вспять кубинское нашествие, поэтому сочло, что единственный практический выход в данной ситуации – по мере сил смягчать его последствия. Эва получила очередной приказ обнаружить руководителей кубинской резидентуры, установить за ними наблюдение и попытаться завербовать, сделав двойными агентами, а в случае необходимости “нейтрализовать”.

Эва очень старалась выполнить задание, но каждый день наталкивалась на новые и новые препятствия, мешавшие ей добиться успеха. В самой глубине души она уже стала подозревать, что эта задача ей не по плечу и вряд ли выполнима. Хотя это, безусловно, поставит крест на ее карьере, а может, и на жизни.

Но раз так, то почему бы ей самой не подать в отставку – и таким образом разделаться со всей этой историей? А вдруг выполнение задания для нее – лишь своего рода каприз, то есть она пытается вести сражение, победа в котором необходима ее внутреннему “я”, чтобы отличиться на фоне чиновничьей своры и ястребов-ветеранов из Вашингтона? Хотя всем им, в конце-то концов, наплевать, уйдет она или нет со своей должности, бросит или нет полученное задание и легенду, под которой работает в “Черном дереве”! А как скажется на их с Хэтчем отношениях, если исполнится единственное сейчас ее желание – бросить все и начать работать с нуля и в одиночку в любом другом уголке земного шара? Но в список вопросов, лихорадочно плясавший у Эвы в голове, вдруг прокрался еще один, и касался он ее нового знакомого. Пока она раздумывала об их с Хэтчем романе, перед глазами у нее неожиданно всплыло лицо Маурисио. А он-то тут при чем? И почему Эву так тянет к нему?

“Первое и самое главное сейчас – это твое задание”. Она вздрогнула, вспомнив правило, которое так любил повторять Оливер Уотсон. Эва задернула шторы своих мечтаний и с головой ушла в работу. На столе у нее стояла целая коробка с аудиовизуальными материалами, были здесь и записи всех передач Паркер, добытые с помощью некой журналистки, которую Эва сумела внедрить в рабочую группу Моники. Эва часами смотрела картинки и слушала магнитофонные записи, сделанные в амбулатории в Петаре, одном из самых крупных и знаменитых районов Каракаса. Чтобы понять, как на деле проводится в жизнь миссия “Внутрь квартала”, журналистка по заданию Моники беседовала с доктором Авельянедой, кубинским врачом родом из Баракоа, городка с населением меньше ста тысяч человек, расположенного в восточной части Кубы.

В течение нескольких месяцев журналистка и Моника выслушивали, как врач жалуется на свою жизнь в этом полном насилия мире, разительно отличавшемся от кубинской реальности. Судя по его рассказам, ему целыми днями приходилось извлекать пули из груди подростков, оказывать помощь изнасилованным девушкам – девочкам! – или давать транквилизаторы и снотворное матерям жертв. А еще он боролся за жизнь пациентов после передозировки очень странных и мощных наркотиков, о существовании которых раньше даже не подозревал и губительные свойства которых приводили его в растерянность, поскольку он понятия не имел, какие меры следует в таких случаях принимать.

Между тем миссия “Внутрь квартала” привлекала к себе огромное внимание, ее преподносили как важнейшее из достижений боливарианской революции, на нее тратились очень большие средства, полученные за счет роста цен на нефть. Уже открылось больше девятисот медицинских пунктов, в них работали пять тысяч медиков. В глазах бедноты это служило доказательством любви и заботы, каких люди не знали за всю историю страны, а главное – проявлением искренней и доброй воли Уго, их обожаемого президента.

А вот доктор Авельянеда чувствовал себя физически измотанным, морально подавленным и постоянно испытывал сильный страх. Он боялся, что когда-нибудь одна из шальных пуль, которые время от времени пробивали хлипкие стены его комнаты, угодит ему в голову. Он так устал телом и душой, что стал часто предаваться бредовым мечтам о свободе, о том, как он скинет свой белый халат и навсегда затеряется в Андах. А еще лучше – в Альпах. Подальше от царящей тут повсюду смерти. От тотальной бесчеловечности. Этот бред способствовал тому, что, беседуя с журналисткой, которая часто навещала его и вносила нечто человеческое в программу медицинской помощи для бедных кварталов Каракаса, он постепенно стал связывать с девушкой свои планы на будущее.

Тут начала действовать Эва. Через надежного посредника она передала журналистке инструкции: та должна поощрять ухаживания кубинца и как следует его распалить. В результате как-то вечером, во время их первого пылкого свидания, случившегося прямо в амбулатории, доктор Авельянеда решил раскрыть девушке душу и признался, что с каждым днем все больше ненавидит революцию, которой его заставили служить, не спросив согласия. Признался, что хочет уехать из этого района, и вообще из Венесуэлы, забыть про кубинскую революцию и про все, что с ней связано. Врач предложил девушке уехать вместе с ним. Журналистка отлично сыграла свою роль и дала ему понять, что согласна следовать за ним куда угодно, но в тот же вечер отдала сделанные ею магнитофонные записи Монике, а также агенту ЦРУ, который переправил Эве пакет со столь красноречивой информацией. И теперь, зная о планах Авельянеды, можно было бы использовать эту информацию, чтобы выйти на резидентуру противника.