Мотя Губина – Его маленькая Кнопка (страница 32)

Когда он подходит ко мне, лицо его бледное, но глаза горят.

— Прости, — он шепчет, снимая толстовку. — Не хотел, чтобы ты это видела.

— Не надо… — я пытаюсь оттолкнуть кофту, не смотря на то, что сама дрожу от холода. Всё-таки поздняя осень вступила в свои права, и под вечер это очень чувствуется — а мы как раз задержались допоздна. Но Грушев лишь усмехается и одним резким движением накидывает на мою голову толстовку, погружая в невыносимо приятное тепло. Ткань тёплая, пропитанная его запахом.

— Руки просовывай, — смеётся парень.

У меня наружу торчит лишь нос, но им я отрицательно мотаю из стороны в сторону. Тут тепло и уютно. Никуда не пойду. Толстовка парня мне до самых колен, и если бы я раньше знала, что в ней так уютно, то постоянно смотрела бы на неё с вожделением.

— Давай-давай, Кнопка, а то как я тебя за руку возьму?

Я вспыхиваю от неловкости, но всё же просовываю руки в рукава, жалобно спрашивая:

— А как же ты?

— Я не замёрзну, — он усмехается, накидывая на меня капюшон. И от его широких ладоней действительно идёт жар. Жар спортивного мужского тела. — А ты вся ледяная.

Мы стоим так близко, что я чувствую тепло его дыхания. Мне хочется обнять его, сказать что-то важное, но слова застревают в горле. Вместо этого я спрашиваю:

— Ты уверен, что всё правильно сделал?

Он задумывается, потом медленно кивает.

— Да. Даже если он никогда не поймёт… Я должен был это сказать.

Его горячая большая ладонь находит мою — маленькую и ледяную, а потом окутывает, как коконом, посылая по всему телу горячие мурашки. Мы идём к выходу, и с каждой минутой его хватка становится крепче, будто он черпает силы из этого простого касания.

— Спасибо, — он внезапно произносит, не глядя на меня.

— За что?

— За то, что не убежала.

Я сжимаю его руку в ответ, и мы шагаем быстрее — туда, где в окнах его дома светятся огни, а запах яблочного пирога смешивается с обещанием тепла. Я знаю, что так будет, потому что это — дом Егора.

Глава 32

Семья Егора

Дверь в квартиру Егора открывается с тихим скрипом, и я замираю на пороге, впитывая каждую деталь. Прихожая небольшая, но уютная: светлые обои с едва заметным цветочным узором, деревянная вешалка, на которой висит пара курток и спортивная форма. На полу — аккуратный коврик с надписью: «Добро пожаловать!», словно специально для меня. Из гостиной доносится аромат свежей выпечки и корицы.

— Проходи, не стесняйся, — Егор аккуратно подталкивает меня в спину, снимая кроссовки. — Мам, мы пришли!

Из кухни выходит его мама, Ольга Сергеевна, в простом спортивном костюме. Её каштановые волосы собраны в небрежный пучок, а на лице — всё та же тёплая улыбка, от которой сразу становится спокойно и легко. Как же она не похожа на своего бывшего мужа!

— Юля, наконец-то ты всё же до нас добралась! Я уже боялась, что вы загулялись и не придёте, — она обнимает меня так естественно, будто мы знаем друг друга годы, а не виделись всего пару раз. — Егорка мне давненько уже обещал тебя привести, но всё никак, — хорошо, что я вас сама позвала. Ну, заходи, заходи!

Я смотрю на Грушева, но он делает вид, что очень занят складыванием наших кроссовок на полку.

Кухня оказывается просторной, с большим столом посередине, заваленным тарелками и чашками. У окна, в кресле сидит пожилая женщина с седыми волосами, собранными в тугую косу. Очки в тонкой оправе съезжают на кончик носа, а в руках она держит книгу, которую тут же откладывает, увидев меня.

— Бабуля, это Юля, — представляет меня Егор, кивая в мою сторону.

— Ага, та самая «Кнопочка», — строго протягивает бабушка, но в уголках её губ дёргается улыбка. — Садись, девочка. Расскажи, как ты этого сорванца терпишь?

— Бабуль, ну! — Егор фыркает, усаживаясь рядом со мной.

— Терплю, — отвечаю я, пытаясь не засмеяться. — Иногда мы даже не спорим.

Бабушка — Антонина Игоревна — всю жизнь работала учительницей начальных классов и только год назад вышла на заслуженную пенсию. Пока Ольга Сергеевна разливает чай, а Егор накладывает на тарелки куски яблочного пирога с корицей и дымящиеся блины, она принимается вспоминать истории из своей педагогической практики.

— А знаете, что Сидоренко однажды сделал? — Антонина Игоревна прищуривается, будто оценивает мою реакцию. — Засунул мне в сумку живого голубя! Думал, напугает.

— Зачем? — удивляюсь я, откусывая блин с вареньем.

— А чтобы я не ставила двойки! — бабушка громко смеётся. — Голубь-то вылетел прямо на уроке, все девчонки визжали. А Сидоренко потом сам его ловил. С тех пор он у меня сочинения на «пять» писал — боялся, что я его папке расскажу об этой выходке.

Егор фыркает, а Ольга Сергеевна качает головой.

— Мама, ты до сих пор эти истории помнишь…

— А как же! — бабушка строго поднимает палец. — Учитель должен быть готов ко всему. Вот и Юля, наверное, знает — в школе и не такое бывает.

Я киваю, ловя взгляд Егора. Он сидит, облокотившись на стол, и смотрит на меня так, будто очень рад видеть здесь. И это… смущает…

В этой кухне, среди смеха и запаха корицы, я вдруг понимаю: здесь всё иначе, чем у меня дома, хотя и там мне хорошо, но… Женщины семьи Грушевых другие… Тёплые. Никаких разговоров о баллах, экзаменах или «правильном будущем». Только тёплые взгляды, шутки, безусловная поддержка сына и тарелка с добавкой, которую Ольга Сергеевна подсовывает мне, не спрашивая.

— Знаешь, Юля, — вдруг говорит бабушка, пристально глядя на меня через очки, — наш Егорка раньше редко друзей домой приводил. Ты ему явно небезразлична.

— Бабуль! — Егор краснеет, как помидор, а я едва не давлюсь чаем.

— Ну что, правда же? — Ольга Сергеевна подмигивает мне. — А у нас много вопросов. Надо же нам возможную будущую невестку проверить!

— Ма-а-ам! — стонет Егор, но я неожиданно для себя смеюсь от такой непосредственности.

— Проверяйте, — шутливо парирую им. — Только я на экономиста не собираюсь, предупреждаю. Так что вряд ли меня можно рассматривать как выгодную партию.

— И правильно! — Антонина Игоревна хлопает ладонью по столу. — Живи так, чтобы душа пела. А то этот… — она машет рукой, — папаша его…

Наступает неловкая пауза. Ольга Сергеевна тупит взгляд, а Егор резко встаёт, чтобы собрать пустые тарелки. Я смущённо поджимаю губы, словно возвращаясь с небес на землю. Туда, где мы совсем недавно видели Ивана Сергеевича. Деспотичного и неприятного. Но здесь, в этой квартире, его словно и не существует…

— Пойдёмте в гостиную, — вдруг предлагает Ольга Сергеевна, улыбаясь и своей непосредственностью стирая напряжение, — я так никогда не умела. — Покажу фотографии Егорки в детстве. Он в садике голубей кормил — прямо как Сидоренко!

Все облегчённо смеются, и я с удовольствием встаю.

Позже, когда Егор выходит меня проводить, он берёт мою руку и тихо говорит:

— Спасибо, что пришла. Я… рад, что ты была у меня дома.

— Даже если бабушка уже свадьбу планирует? — шучу я, но сердце бешено стучит.

— Особенно поэтому, — он улыбается, и в его глазах мелькает что-то серьёзное. — Ты теперь часть этого безумия.

Я смеюсь, но внутри что-то щемит от тепла. Кажется, я обретаю не просто друга, а ещё одну семью — ту, где можно быть собой. Мы идём в сторону моего дома, держась за руки и чувствуя бесконечное счастье.

Глава 33

Тени в парке

Мы сворачиваем в парк, через который нужно пройти по краю, чтобы выйти к моему дому. Ночной воздух обжигает щёки холодом — здесь будто холоднее. Егор идёт рядом, крепко держа меня за руку. Между нами висит молчание, густое, как туман, но не неловкое — скорее, будто мы оба боимся его разорвать. Фонари мигают жёлтыми глазами, отбрасывая наши тени на асфальт, то длинные, то короткие.

— Тебе… точно понравилось? — наконец, спрашивает он, не глядя на меня.

— Да, — отвечаю я честно. — Очень. Твоя мама — очень добрая, а бабушка — теплая. У меня уже давно бабушки нет, так что мне очень не хватает такого безоговорочного тепла, как может только она дать.

Егор кивает, и в его глазах мелькает что-то неуловимое: облегчение, радость, тревога.

— Я очень рад, боялся, что ты испугаешься.

— Я, вправду, испугалась — все-таки, это очень неловко, но они такие замечательные, что долго бояться просто невозможно.

Он останавливается и поворачивается ко мне. Несколько секунд тишины, а потом выдыхает, словно бросаясь в ледяную воду.

— Знаешь, они правы. Я… давно никого не водил домой, не знакомил с семьёй. Только когда жил в старом районе, до переезда.

— А что случилось? — спрашиваю, хотя уже догадываюсь.

Он вздыхает, снова зашагав вперёд, и я спешу за ним, боясь хоть на секунду отпустить его ладонь.

— Потом ушёл отец. И я… как-то замкнулся. Не то, чтобы стал отшельником, — он горько усмехается, — со всеми лажу, шучу. Но близко… Никого не подпускал.

Я хочу спросить: «А я?» — но слова застревают в горле. Вместо этого просто перехватываю его за локоть, становясь ближе. И он не отстраняется.