Моше Маковский – Город на костях (страница 2)

Она шла по торжищу вместе с няней, выбирая ткань для нового платья. Вокруг кричали торговцы, дети гоняли по грязи деревянные колёсики, на прилавках сверкали медные котлы и стеклянные бусины. В шуме и смехе город казался почти добрым.

И именно там Мария впервые увидела его.

Он стоял у кузнечного ряда, в простой холщовой рубахе, с закатанными рукавами, и держал в руках кованый замок. Лицо загорелое, глаза серые, внимательные. Он спорил с кузнецом о цене, но голос его звучал мягко и уверенно.

– Кто это? – спросила Мария у няни.

– Тсс, барышня, – та перекрестилась. – Это Артём, сын кузнеца. Мастеровой. Тебе глядеть на таких не пристало.

Но Мария уже смотрела. И почувствовала, как сердце в груди стучит так, будто хочет вырваться.

Вечером она записала в дневнике:

«Я увидела человека, и он будто свет. Я не знаю его, но сердце знает. Я боюсь, что он никогда не узнает обо мне».

Они встретились снова через неделю. Случайно – или не случайно. Она пошла в сад у реки, где цвели первые ветлы. Артём стоял там, точил нож на камне. Когда он заметил её, то смутился, но не ушёл.

– Простите, барышня, – сказал он, опуская глаза. – Я тут… по делу.

– Не извиняйтесь, – ответила Мария. – Здесь сад общий.

Они говорили недолго. О погоде, о реке, о том, что весна всё-таки победила зиму. Но каждое слово оставляло в душе Марию след, как перо на бумаге.

С тех пор встречи повторялись. В саду, на торжище, у церкви после службы. Всегда случайные – и всегда ожидаемые.

А в дневнике Мария писала:

«Я знаю, отец никогда не позволит. Но разве сердце спрашивает разрешения? Когда он смотрит на меня, мне кажется, что шум города исчезает. Я слышу только его голос. И это – правда. А всё остальное – сон».

Но не все были слепы. Иван, её брат, заметил перемены.

– Опять в сад ходила? – спросил он однажды, преграждая ей дорогу в сенях.

– Ходила, – призналась Мария. – И что?

– И то, что я видел, как ты на кузнеца глядишь. Позоришь род.

Она вспыхнула:

– Это не позор. Это… это жизнь.

Иван рассмеялся хрипло:

– Жизнь? У нас жизнь – в серебре да землях. А любовь – игрушка для бедняков. Ты думаешь, батюшка не узнает? Я сам ему скажу.

– Не смей! – Мария схватила его за руку. – Прошу тебя, не смей!

Но в его глазах блеснула зависть и злость.

Отец узнал в конце мая. Иван рассказал всё – с подробностями, с усмешкой.

Купец Волков в тот вечер был бледен от ярости.

– Девка! – кричал он, ходя по горнице. – Ты решила позор на весь род навлечь? Чтоб дочь купеческая с ремесленником?!

– Но, батюшка, – пыталась сказать Мария, дрожа, – он честный, он…

– Молчать! – ударил он ладонью по столу. – Честный? Честный должен знать своё место!

И он велел: с этого дня Мария не выйдет из дома без присмотра. Встречи с Артёмом были запрещены.

Ночью Мария плакала, прижимая к груди дневник. На страницах проступали мокрые пятна от слёз.

«Если кто прочтёт это потом, пусть знает: я любила. Я не боюсь сказать. Пусть отец и брат не верят, но я знаю – любовь чище, чем золото и камни. Я не забуду. Даже если меня заставят».

За окном шуршал дождь. И казалось, что стены дома тоже слушают её признания.

Артём исчез. Говорили, что его отец отправил сына в соседний уезд «подальше от беды». Мария не верила слухам: сердце тянулось, но встреч больше не было.

Она осталась в доме, запертой в золоте и холоде.

А Иван, довольный, стал хозяином положения. Но иногда, глядя на сестру, он чувствовал, что в её глазах живёт что-то сильнее, чем его насмешки.

И он боялся этого взгляда.

В ту ночь, когда Мария писала новые строки дневника, за стеной снова раздался скрип. Не мышиный – тяжёлый, как будто по полу прошёл кто-то невидимый.

Она подняла глаза и прошептала:

– Если вы там, если вы слышите… храните мою любовь. Пусть она не умрёт.

И в ответ в доме затихли все звуки. Только сердце билось – её и города.

Глава IV. Последняя запись

Лето выдалось жарким и гулким, но для Марии оно стало временем холодной темницы. Окна её горницы забили резными ставнями, двери закрывали на засов. Ей оставили книги молитв и рукоделие, будто можно было вышивкой зашить боль в сердце.

Дни текли один за другим. Утро – шёпот служанки за дверью: «Ешьте, барышня». Полдень – звон колоколов, которых она не видела. Ночь – шорохи в стенах, стук собственного сердца и сны, от которых хотелось кричать.

Артём не вернулся.

Отец, когда видел дочь, делал вид, будто её не существует. Иван хмуро усмехался, проходя мимо, и это было хуже, чем удар.

Но хуже всего был сам дом.

Иногда Марии казалось: стены дышат. В жару в них будто бежал холод, в тишине слышался звон – не колокольный, а металлический, подземный. Ночью снилось одно и то же: лестница вниз, каменные стены, из которых глядели пустыми глазницами черепа.

Однажды она решилась.

Поздно вечером, когда в доме стихли шаги, Мария прижала к груди дневник и выбралась в сад. Воздух был душный, пах липой и пылью. Луна висела низко, будто сама следила за её бегством.

Она шла по тропинке к реке. Там, где когда-то встречала Артёма. Сердце надеялось: вдруг он тоже придёт? Вдруг чудо?

Но вместо него в тени деревьев ждал Иван.

– Куда это ты? – холодно спросил он.

Мария замерла. В руках дневник горел тяжестью.

– Это не твоё дело, – прошептала она.

– Всё твоё – моё дело, – ухмыльнулся он. – Ты уже достаточно позора принесла.

Он шагнул ближе, схватил её за запястье.

– Отдай, – сказал он, заметив тетрадь.

Мария прижала дневник сильнее.

– Никогда.

Иван дёрнул её за руку, но она неожиданно оказалась сильнее. Вырвалась, бросилась к реке. Он догнал – и тетрадь полетела в траву. Они боролись в темноте, он шипел, она молилась, чтобы только не отпустить.

Вдруг в глубине сада раздался звук. Не шаг, не голос – что-то иное. Глухой скрип, словно в землю вбили кол. Иван отпрянул, побледнел.

– Что это?..

Мария подняла дневник, прижала к груди и закричала: