Морок В.Е – Цена имени (страница 3)

Она продолжила читать.

«Орден не понимает природу дара. Они думают, что мы срезаем имена, как хирурги — опухоль, с пользой и без следа. Но дар — это обмен. Безымянный получает своё имя обратно и исчезает с миром. Пожирательница получает частицу его жизни — и теряет часть своей. Это не лечение. Это перенос. Мы не спасаем их. Мы меняемся с ними местами, по кусочку, пока не останется неясно, кто из нас кем был изначально».

Яра почувствовала, как холодеет кожа.

«Самое страшное — то, что я поняла слишком поздно. Если пожирательница теряет достаточно себя, она сама становится безымянной. Не чудовищем с корой на коже — а просто пустотой в форме человека, ждущей, когда кто-то другой, с таким же даром, придёт и назовёт её имя. Так дар не заканчивается со смертью одного носителя. Он переходит. Моя дочь — следующая. И я боюсь, что я уже не смогу остановить то, что начала».

Дальше несколько страниц были вырваны — грубо, явно второпях, судя по неровным краям.

Последняя целая запись была короче остальных, и почерк в ней дрожал сильнее:

«Если ты читаешь это, значит, ты дошла до того же места, что и я. Значит, ты уже встретила его — того, кого я не смогла назвать перед смертью, потому что назвать его означало бы признать, кем я была для него. Прости меня, Яра. Я забрала твою память о нём, чтобы ты не повторила мою ошибку. Но, кажется, ошибка — это и есть то, что делает нас людьми, а не именами в чужой книге».

Яра захлопнула дневник. Руки дрожали.

Значит, безымянный у Чёрных топей — не случайная тварь. Не бывший возлюбленный, не друг детства. Что-то ближе, страшнее, роднее.

Отец.

Слово пришло не из памяти — там всё ещё была выжженная пустота — а из какого-то более глубокого, почти телесного узнавания, которое не нуждалось в воспоминаниях, чтобы быть правдой.

Она вышла из дома, где Горан ждал её у ворот, и по её лицу он, видимо, понял достаточно, чтобы не задавать вопросов сразу.

— Нашла что-то? — спросил он всё же, осторожно.

— Я нашла то, что Орден прячет уже тридцать один год, — ответила Яра, и голос её звучал твёрже, чем она чувствовала себя внутри. — Дар, которым я владею — не оружие против безымянных, Горан. Это способ, которым безымянные размножаются. Каждая пожирательница имён в итоге сама становится тем, против чего охотится.

Она посмотрела на него прямо.

— И я хочу знать, знал ли об этом Орден, когда выбирал меня. И если знал — почему никто не сказал мне правду, пока я не нашла её сама, в доме мёртвой женщины, которая оказалась моей матерью.

Глава седьмая. Чего боится Орден

Горан молчал так долго, что Яра успела пожалеть о своей прямоте — не потому, что сказанное было ложью, а потому, что по его лицу она видела: он взвешивает, сколько правды может позволить себе сказать в ответ.

— Пойдём отсюда, — сказал он наконец. — Не здесь. Этот дом слишком близко к городу, а то, что я скажу, не должно долетать до чужих ушей.

Они шли через заросшие тропы в сторону старого моста, где когда-то, судя по трещинам в камне, кипела жизнь, а теперь было пусто и тихо, как на кладбище.

— Орден знал про Светозару, — заговорил Горан, когда город остался позади. — Не всё, но достаточно, чтобы испугаться. Когда она исчезла, старшие Летописцы приняли решение не искать её дочь специально — просто ждать. Если дар проявится, девочка сама найдёт дорогу к Ордену, как рыба находит дорогу к нерестилищу. Так и случилось. Ты пришла сама, пятнадцать лет назад, не помня ничего, кроме того, что умеешь видеть сквозь кожу чудовищ.

— Они стёрли мою память специально?

— Нет, — Горан покачал головой. — Это сделала твоя мать, если верить дневнику. Орден просто... не стал возвращать то, что ты забыла. Им было удобнее иметь охотницу без прошлого. Прошлое задаёт вопросы. А вопросы задерживают работу.

В его голосе прозвучала горечь, которой Яра не слышала раньше — горечь человека, который долго служил системе, не позволяя себе видеть её изнанку, и теперь был вынужден смотреть.

— Ты знал всё это с самого начала?

— Я узнал про пропавшие архивы вскоре после того, как занял должность, — ответил он. — Но я не знал про тебя. Про то, что ты — её дочь. Пока ты не рассказала про безымянного у топей, я искренне думал, что Светозара просто была талантливым Летописцем, которая слишком глубоко закопалась в теорию дара и не выдержала собственных открытий.

— А теперь?

Горан остановился на мосту, глядя на тёмную воду под ним.

— А теперь я думаю, что Орден — не защита от безымянных, Яра. Орден — это система, которая производит пожирательниц имён, использует их, пока они не истощатся до состояния, которое ты нашла у топей, а затем находит следующую, ничего не объясняя, потому что объяснённая правда порождает отказ, а необъяснённый долг — повиновение.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде она увидела то, чего не замечала раньше — не холодную уверенность Летописца, а усталость человека, который слишком долго был частью машины и только сейчас начал видеть её целиком.

— Я предлагал тебе остановиться не потому, что боялся за Орден, — сказал он тихо. — Я предлагал, потому что видел, какой стала Светозара в последние месяцы перед исчезновением. Я видел записи о её состоянии. Она забыла собственное имя за три дня до того, как пропала. Писцы, что ещё помнят это, называли её просто «та женщина», потому что даже они перестали помнить, как её зовут.

Яра почувствовала, как внутри неё, в выжженном месте, что-то отозвалось новой болью — не узнаванием, а страхом. Если дар переходит, если мать стала безымянной прежде, чем исчезнуть, значит, где-то — возможно, рядом, возможно, уже встреченный — существовал безымянный, который был не отцом, не возлюбленным, а самой Светозарой.

— Топи, — прошептала она. — Безымянный у Чёрных топей — не отец. Это может быть она.

Горан нахмурился, но не стал её разубеждать — потому что оба понимали: единственный способ узнать правду — вернуться туда, где всё началось, и на этот раз спросить прямо.

— Если это так, — сказал он медленно, — то назвать её имя будет не освобождением, а убийством собственной матери второй раз. А не назвать — оставить её в вечном ожидании у алтаря, помнящей тебя лучше, чем ты сама помнишь себя.

Он помолчал, а затем добавил то, что, судя по тону, стоило ему немалых усилий признать вслух:

— Я больше не уверен, что служу правильному делу, Яра. И я не знаю, что страшнее — продолжать служить Ордену, зная это, или помочь тебе разрушить его, не зная, что будет взамен.

Глава восьмая. Вопрос у алтаря

Топи встретили их тем же туманом, что и в первый раз — густым, стоячим, будто время здесь текло иначе, дожидаясь, пока Яра вернётся с правильным вопросом.

Горан остался на границе капища.

— Я должен быть здесь, — сказал он, предвосхищая её возражение. — Не потому, что не доверяю тебе. Потому что если это действительно Светозара, тебе понадобится кто-то, кто не связан с ней памятью, чтобы остаться в своём уме после разговора.

Яра кивнула и пошла вперёд одна.

Безымянный ждал на том же месте, у разрушенного алтаря, будто не двигался все эти дни — а может, и не двигался вовсе, застыв между формами, которые уже не мог удержать до конца.

— Ты вернулась быстрее, чем я думал, — произнёс он тем же двойственным голосом, в котором смешивались тающая человечность и то, что уже перестало быть человеком.

— Я была в твоём доме, — сказала Яра, и голос её дрогнул на последнем слове. — В доме Светозары.

Что-то в фигуре безымянного переменилось — не физически, а в самой сути того, как он держался, будто имя, прозвучавшее вслух, пробило трещину в маске, которую он носил намеренно.

— Значит, ты нашла дневник, — сказал он, и теперь в голосе появилась нота, которой Яра не слышала раньше — не отцовская нежность, не чужая угроза, а что-то третье, горькое и узнаваемое по дрожи, с которой это произносилось.

— Ты не отец, — прошептала Яра, делая шаг ближе, несмотря на всё внутри неё, что кричало остановиться. — Ты она. Ты моя мать.

Безымянный — Светозара — не стала отрицать. Кора на её лице треснула шире, и под ней, в этот раз явственнее, проступили черты женщины, уставшей не от возраста, а от тяжести того, что она несла в себе дольше, чем любое живое существо способно нести.

— Я не хотела, чтобы ты узнала так, — сказала она. — Я хотела, чтобы ты прожила жизнь, не зная цены дара, пока не стало бы слишком поздно отступать. Но дар не позволяет прятаться вечно. Он находит своих носителей, как вода находит трещины в камне.

— Почему ты не сказала мне правду, когда ещё могла? Почему стёрла себя из моей памяти?

— Потому что я боялась, что если ты будешь знать, чем это закончится, ты откажешься от дара прежде, чем научишься им владеть, — Светозара говорила медленно, будто каждое слово стоило ей сил, которых оставалось всё меньше. — А дар, Яра, нужен миру. Безымянные не перестанут появляться только потому, что мы боимся цены их спасения. Кто-то должен платить эту цену. Я выбрала, чтобы это была ты — не потому что хотела твоей боли, а потому что верила, что ты сильнее меня. Что ты продержишься дольше, чем я продержалась.

— А если я не хочу платить эту цену? — голос Яры дрожал от злости, смешанной с болью, которую она не могла до конца объяснить, потому что память о матери была пуста, но тело помнило утрату, которую разум не мог назвать. — Если я хочу остаться собой, а не превратиться в то, во что превратилась ты?