Морок В.Е – Цена имени (страница 2)

— Я ждал, — сказал он голосом, в котором почти не осталось человеческого, но в котором всё ещё звучала узнаваемая нежность. — Ты не помнишь меня, Яра. Но я помню тебя всю — за нас обоих. Я последнее, что у тебя осталось от себя. И если ты назовёшь моё имя — ты не спасёшь меня.

Он сделал паузу, и в этой паузе было больше боли, чем во всём вытье всех безымянных до него.

— Ты уничтожишь последнее, что помнит, кем ты была.

Глава четвёртая. Имя, которое я не произнесла

Яра стояла перед безымянным так долго, что туман успел осесть каплями на её ресницах, а алтарь за его спиной — покрыться свежим слоем инея, хотя ночь не была холодной.

— Назови мне его, — сказала она наконец. — Своё имя. Если ты правда помнишь меня — докажи. Назови то, что я забыла.

Безымянный качнул головой — медленно, почти с жалостью.

— Так не работает, Яра. Ты знаешь правила лучше меня. Имя должно прозвучать от того, кто помнит его со стороны. Я не могу назвать себя сам — иначе давно бы это сделал и рассыпался в прах без твоей помощи.

— Тогда зачем ты меня звал?

— Чтобы ты выбрала, — он подался вперёд, и в движении этом было что-то до боли человеческое — так наклоняется к собеседнику тот, кто хочет быть услышанным, а не тот, кто хочет напугать. — Орден думает, что мы — болезнь, которую нужно вылечивать именем. Но подумай: что, если имя — это не лекарство, а последний якорь? Что, если, называя нас, ты не возвращаешь нам человечность — а отрезаешь последнюю нить, которая держит в этом мире хоть что-то настоящее?

Голос-память внутри Яры зашевелился, слабый, как эхо в пустом доме:

«Он лжёт. Или не лжёт. Я не могу вспомнить достаточно, чтобы сказать точно».

— Я не могу уйти просто так, — сказала Яра. — Орден послал меня. Деревня боится.

— Деревня боится тумана, а не меня, — безымянный усмехнулся, и на миг кора на его лице треснула, показав что-то похожее на кожу под ней — живую, тёплую, почти забытую. — Я не трогал никого. Я ждал тебя три ночи, Яра. Спроси себя — похоже ли это на поведение чудовища, которое нужно останавливать?

Она должна была произнести имя. Так было всегда — узнать, назвать, освободить тварь ценой собственной памяти. Это был долг, который она взяла на себя, и каждый раз, когда она отступала от долга, по деревням продолжали выть голодные, забытые тени.

Но в этот раз, впервые, она не знала имени.

Не потому, что не искала. А потому, что то место в её памяти, где должно было храниться это имя — было не пустым, как с матерью, а выжженным, будто кто-то вырвал его намеренно, с корнем, чтобы она никогда не смогла произнести.

— Я не помню тебя, — сказала она честно, и в этой честности было больше страха, чем в любом крике тварей, которых она убивала до этого. — Не как забыла мать. Иначе. Тебя там нет вообще. Там — рана.

Безымянный замер. А потом — впервые с начала разговора — в его голосе появилось что-то похожее на настоящую боль, не притворную, не рассчитанную.

— Значит, тебя заставили забыть меня специально, — прошептал он. — Значит, кто-то боялся, что ты вспомнишь раньше срока.

— Кто?

— Тот, кто придумал Орден Летописцев, — он посмотрел на неё в последний раз, и в этом взгляде была не угроза, а что-то вроде прощения. — Иди к ним, Яра. Спроси, кто вёл записи до Горана. Спроси, что случилось с архивами тридцать лет назад. И когда узнаешь — возвращайся. Я подожду. Я умею ждать дольше, чем ты умеешь помнить.

Он отступил в туман капища и исчез — не рассыпался пеплом, как Фёдор, сын мельника, а просто растворился, будто туман забрал его обратно, как забирает всё, что ещё не готово быть названным.

Яра осталась одна у разрушенного алтаря, со жгучим, выжженным местом в памяти вместо имени — и с первым, самым важным вопросом всей её охоты: не кем были чудовища, которых она убивала.

А кем была она сама, прежде чем начала их убивать.

Глава пятая. Архивы, которых не существует

Монастырь встретил Яру иначе, чем в прошлый раз. Писцы, обычно склонённые над книгами, подняли головы, когда она прошла через главный зал — не с любопытством, а с тем особым вниманием, каким смотрят на человека, который может задать неудобный вопрос.

Горан ждал её у входа в архив, будто знал точное время её возвращения.

— Ты не принесла имени, — сказал он не как упрёк, а как наблюдение. — Это впервые.

— Безымянный у топей — не обычный случай, — Яра старалась говорить спокойно, хотя внутри всё ещё горело то выжженное место в памяти. — Он знает меня. А я не помню его вообще. Не забыла — там рана, Горан. Будто имя вырезали специально.

Что-то изменилось в его лице — едва заметно, на долю мгновения, но она достаточно охотилась на тварей, прячущих правду, чтобы заметить, когда прячет её человек.

— Расскажи подробно, — попросил он, и в голосе прозвучала осторожность, которой не было раньше.

Она рассказала — про три ночи ожидания, про слова о якоре, про предупреждение спросить об архивах тридцатилетней давности.

Горан долго молчал.

— Пойдём, — сказал он наконец.

Он провёл её не в главный зал записей, а глубже — туда, где воздух пах старой бумагой и чем-то похожим на пепел. Полки здесь были плотнее, книги — старше, а на некоторых полках виднелись пустые промежутки, будто тома вынули и не вернули.

— Орден ведёт записи имён уже два века, — сказал Горан, останавливаясь перед одним из таких промежутков. — Каждый писец, каждый охотник, каждое спасённое или уничтоженное имя — записано. Кроме одного периода.

Он указал на пустое место на полке — ровно там, где должен был стоять том.

— Тридцать один год назад. Полгода записей просто отсутствуют. Не повреждены, не сгорели — изъяты. Кем-то, кто имел доступ и знал, что ищет.

— Что случилось тридцать один год назад?

— Я не знаю, — произнёс Горан, и впервые с их первой встречи в его голосе не было холодной уверенности. — Я пришёл в Орден позже. Но я знаю, кто был главным Летописцем в то время.

Он взял с соседней полки один из немногих уцелевших томов и открыл на странице со списком имён хранителей архива.

— Её звали Светозара, — сказал он. — Она исчезла в тот же год, когда пропали записи. Официально — умерла от болезни. Неофициально... — он замолчал, подбирая слова, — несколько старых писцов, которых уже нет в живых, говорили, что она последние месяцы вела какое-то собственное расследование. Что-то про дар, передающийся по крови. Про то, что способность срезать имена — не милость, а проклятие, которое Орден намеренно скрывает, чтобы иметь оружие против безымянных.

Яра почувствовала, как внутри неё что-то сжалось — не страх, а узнавание, то самое чувство, которое возникало каждый раз, когда она была близко к правде, которую боялась знать.

— Светозара была моей... — начала она, и не смогла закончить, потому что не знала, каким словом закончить фразу. Матерью? Учителем? Тем, кого стёрли из её памяти вместе с тем безымянным у топей?

— Я не знаю, — честно ответил Горан. — Но я думаю, что ты знала её. И я думаю, что тот безымянный у Чёрных топей — не случайная тварь, которую послали тебе на пути.

Он закрыл книгу и посмотрел на неё с выражением, в котором смешались сочувствие и что-то похожее на страх.

— Я думаю, Яра, что Орден послал тебя туда намеренно. Чтобы увидеть, вспомнишь ли ты. И судя по тому, что ты всё ещё здесь, а не рассыпалась пеплом вместе с ним — ты прошла испытание так, как им было нужно.

Голос-память внутри неё, тающий с каждым днём, вдруг зазвучал с неожиданной, пугающей ясностью — не словами, а чистым, острым узнаванием:

Светозара.

Имя отозвалось в ней болью, похожей на ту, что чувствуешь, разгибая палец, который долго был сломан.

— Мне нужно увидеть, где она жила, — сказала Яра. — Где закончила. Там могут быть ответы, которых нет в архиве.

Горан кивнул, но на лице его читалось то, чего он не произнёс вслух: что если она найдёт эти ответы, Орден — и, возможно, он сам — окажутся не на той стороне правды, на которой стояли все эти годы.

Глава шестая. Дом, который помнит больше, чем я

Дом Светозары стоял на окраине старого города — там, где улицы переставали быть улицами и превращались в заросшие тропы между покосившимися заборами. Он не был разрушен, не был заброшен в привычном смысле. Просто забыт — так забывают человека, о котором стараются не вспоминать, потому что память о нём неудобна.

Горан остался у ворот.

— Это должна быть твоя дверь, — сказал он. — Если там есть что-то для Ордена, я должен буду доложить. Но если там есть что-то для тебя — я подожду здесь столько, сколько нужно.

Яра не ответила. Она толкнула дверь, и та открылась легко, без скрипа, будто дом ждал именно её все эти тридцать один год.

Внутри было пыльно, но не разграблено — ни один из многочисленных писцов Ордена, судя по всему, не удосужился проверить этот дом, или кто-то намеренно сделал так, чтобы его не нашли. На столе лежала раскрытая книга — не из тех толстых реестров имён, что хранились в архиве, а личный дневник, исписанный мелким, нервным почерком.

Яра села и начала читать.

«Дар передаётся не каждому в роду, а только тому, кто готов платить. Моя дочь готова. Я вижу это по тому, как она смотрит на безымянных — не со страхом, а с узнаванием, будто сама когда-то была на их месте».

Дочь.

Слово ударило сильнее, чем она ожидала — не потому, что было неожиданным, а потому, что внутри неё, в том выжженном месте, которое должно было хранить имя безымянного у топей, что-то отозвалось, будто две раны соединились в одну.