Морок В.Е – Кулон (страница 4)

Коля спросил прямо:

— Света, ты давно с ним?

— Месяц.

— Он изменился?

Света молчала. Долго. Листья падали — жёлтые, сухие, бесшумные.

— Да. Но я не могу сказать — как. Как будто... как будто я хочу его больше, чем себя. Это нормально?

Коля не ответил. Но он знал — нет. Не нормально. Не — «люблю больше жизни». Другое. «Люблю вместо жизни». Как будто Света — не Света. Как будто кулон — через Артёма — вынул из неё — её. И вложил — голод. Не свой — чужой. Но — привычный. Как запах, к которому привыкаешь за неделю и уже не замечаешь.

— Свет, — сказал Коля. — Он скоро тебе расскажет. Про камень. Я попросил. Если расскажешь — послушай. И не убегай. Просто — послушай.

Света кивнула. Не поняла — но кивнула. Коля смотрел на неё — и думал: «Она — уже не совсем она. Камень — ест. Через Тёму. Ест — её».

Но не сказал. Положил ей в руку пирожок — мамин, с капустой — и пошёл.

Глава 5. Лена

Лена знала, что с Артёмом что-то не так — но не могла понять, что. Она видела: он изменился. Стал увереннее, энергичнее, заметнее. Колонка шла. Шеф хвалила. Коллеги подтягивались. Артём Снегирёв, тихий парень из Чертанова, вдруг стал — видимым.

Но Лена видела и другое. Артём перестал забывать обеды — но перестал и шутить. Перестал жаловаться на метро — но перестал и мечтать вслух. Раньше он говорил: «Вот накоплю, поеду в Питер, пройду по набережным, посмотрю на воду». Теперь — не говорил. Теперь — работал. Эффективно, ровно, как машина.

Лена принесла ему печенье в среду — как обычно. Артём взял, кивнул, положил на стол. Не улыбнулся. Раньше — улыбался. Говорил: «Лена, ты мой спаситель». Теперь — кивнул. Печенье лежало на столе до вечера — Артём не дотронулся.

В четверг Лена зашла к нему после работы.

— Снегирёв, пойдём кофе.

Артём посмотрел на неё — и Лена увидела. Глаза — те же. Карие, тёплые. Но — как будто за стеклом. Как в аквариуме, где вода мутная и рыбка плавает криво. Лена смотрела — и не могла достучаться.

---

В кафе Лена спросила прямо:

— Ты что-то принимаешь?

Артём рассмеялся — ровно, без сюрприза.

— Нет. С чего?

— Ты другой. Ты стал... ровный. Как каток. Всё гладко — но скользко.

Артём помолчал. Кулон грел кожу.

— Лен, у меня просто — хороший период. Колонка, бег, всё складывается.

— А Света?

Лена спросила — и тут же пожалела. Не потому что ревновала (ревновала — чуть-чуть, она себе не признавалась), а потому что Артём вздрогнул. Впервые за три недели — вздрогнул. Кулон не предусмотрел.

— Что Света?

— Ты с ней встречаешься. Я видела вас у метро.

Артём кивнул.

— Да. Встречаюсь.

— И?

— И всё. Хорошо.

Лена смотрела на него — и не верила. Не «хорошо». Не так бывает, когда «хорошо». Когда хорошо — люди сияют, ошибаются, смеются невпопад. Артём не сиял. Он — функционировал.

Лена положила руку на стол — рядом с его рукой. Не касаясь. Артём посмотрел на её руку. Кулон стал — холоднее. На полградуса. Как предупреждение. «Не надо. Она — лишняя. Она — не нужна».

Но Артём не послушал. Он придвинул руку — коснулся её пальцев. Лена почувствовала: его кожа — тёплая. Слишком тёплая. Не от человека — от чего-то внутри. Как грелка. Лена не отняла руку.

Они сидели так — минуту, две. Кулон молчал. Артём молчал. Лена молчала. За окном шёл дождь — мелкий, октябрьский. Кафе было тёплым, жёлтым, тихим. Артём сжал её руку — и Лена увидела: в его глазах — что-то живое. Маленькое, как огонёк в окне. Не кулон — он. Тот Артём, который был до.

— Лен, — сказал он тихо. — Я не знаю, что со мной. Но мне кажется, что я... теряю. Что-то. Не помню что.

Лена сжала его руку.

— Ты не теряешь. Ты прячешь. Разное.

Кулон не ответил. Но в ту ночь Артём не видел коридор. Впервые за три недели — не видел. Спал — без снов, без света, без двери. Просто — тьма. Тёплая, мягкая, как одеяло.

Кулон злился.

---

Лена пришла домой. Сняла куртку. Села на кровать. Достала кольцо — бабушкино, серебряное, с зелёным камнем. Надела на палец. Закрыла глаза.

Кольцо — работало. Не как кулон — иначе. Тихо, мягко, как фонарик в темноте. Не грело — показывало.

Лена видела: нить. Тонкая, красная, тянется от неё — к Артёму. Через город, через стены, через улицы. Живая, пульсирующая. Не любовь — связь. Что-то — привязало её к нему. Не она. Не он. Что-то — третье.

И — вторая нить. От Артёма — к Свете. Ярче. Голоднее. Краснее. Эта нить — не пульсировала — дрожала. Как натянутая струна. Как — нерв.

Лена открыла глаза. Сняла кольцо. Положила на стол. Смотрела — долго.

Кулон выбрал Свету. Не как девушку — как еду. Света — была топливо. Артём — рот. Кулон — желудок. А она, Лена — что? Наблюдатель? Свидетель? Или — запас? Второе блюдо?

Лена не сказала Артёму. Пока. Но — запомнила. Кольцо — знало. Кольцо — видело. Кулон — ел. А Лена — смотрела.

Глава 6. Трещина

Через месяц кулон стал сильнее. Артём — слабее. Не физически — физически он был в лучшей форме за год. Бег — десять километров, без усталости. Работа — три колонки в неделю, без напряжения. Света — красивая, яркая, влюблённая. Всё — хорошо. Всё — ровно. Всё — неправильно.

Артём начал замечать — не сразу, не явно. Как трещину в стене: сначала не видно, потом — замечаешь и уже не можешь перестать. Он не чувствовал радости. Не «не радовался» — не чувствовал. Колонка шла — хорошо. Шеф хвалила — он кивал. Света смеялась — он улыбался. Но — не внутри. Снаружи. Как маска. Кулон давал маску — и забирал лицо.

Второе: он перестал видеть сны. Не кошмары — все сны. Коридор исчез. Свет исчез. Дверь исчез. Ночью — тьма, пустая, тёплая, бездонная. Артём просыпался — и не помнил, что было. Как будто ночь — вырезали.

Третье: Света. Он любил её — или думал, что любит. Но когда она целовала его — кулон вспыхивал, а Артём — нет. Камень чувствовал. Артём — нет. «Она нужна» — шептал камень. «Для чего?» — не спрашивал Артём. Не мог. Кулон не давал спрашивать.

---

В понедельник Артём получил письмо. Без подписи, без обратного адреса — белый конверт, в почтовом ящике, среди счетов и рекламы. Внутри — фотография. Чёрно-белая, старая — мужчина, похожий на Артёма, стоит у дома, в руках — жестяная коробка. На обороте — дата: «1971» и одно слово: «Владимир».

Артём не знал этого человека. Но кулон — знал. Камень на груди стал — холодным. Впервые за месяц — холодным. Как будто вспомнил. Как будто увидел — и отшатнулся.

Артём перевернул фотографию. На обороте — ещё одна надпись, мелкая, торопливая: «Он ищет. Не давай».

Кулон дрогнул. Не от тепла — от страха. Артём почувствовал — впервые. Камень на груди — дрожал. Тонко, едва заметно, как мобильный на беззвучном. Кто-то — или что-то — напугало кулон. Артём сжал камень в ладони — и он был холодный. Холодный и дрожащий. Как живой.

Артём позвонил Коле.

— Коль, мне пришло письмо. Фото. Мужик с коробкой — как наша. 1971 год. Владимир. И написано — «он ищет, не давай». Коль, ты понимаешь?

Коля молчал. Долго. Потом сказал:

— Приезжай. Бери камень. Приезжай в Ковров. Нам нужно поговорить. И не с нами — с людьми, которые знают.

Артём положил трубку. Посмотрел на кулон — тёмный, гладкий, холодный. Спираль — глубокая, как борозда. Камень молчал. Но Артём слышал — не ушами, внутри — тонкий, высокий, далёкий звук. Как нота. Как сигнал. Как предупреждение.