Морис Симашко – Маздак. Повести черных и красных песков (страница 85)

Показательно, что в течение веков многочисленные средневековые движения народных масс в Иране и Средней Азии, и в VIII веке, и даже в XIV веке, проходили под знаком идей Маздака, а господствующие классы и реакционное духовенство вплоть до новейшего времени (XX в.), предавая проклятию народные восстания, неизменно именовали их «маздакитскими».

Средневековые дворцовые хронисты пытались умалить значение движения, изображая его коротким эпизодом «смуты», отступлением от «правого пути», «разбойным актом», а Маздака рисовали «обманщиком», «безумцем», «нечестивым совратителем». В раннесредневековой иранской («пехлевийской») литературе существовал даже роман «Маздакнамак» («Книга о Маздаке»), переведенный впоследствии на арабский язык и пользовавшийся известностью в течение Многих веков. Роман до нас не дошел, но заимствованное от него Изображение Маздака, сохранившееся в сочинениях средневековых восточных авторов, передает достаточно полно тенденциозный, реакционно-пасквильный характер произведения.

В XX веке, в годы разгула реакции в Иране, появились аналогичные «романы», рисовавшие Маздака «бесчестным грабителем».

Огромный интерес представляет изображение восстания Маздака в великой эпопее Фирдоуси «Шахнаме».

В том, как поэт рисует выступление Маздака, пожалуй, наиболее отчетливо проявилась манера Фирдоуси изображать событие в двояком восприятии — во внешнем и глубинном (о чем мне уже приходилось писать в своих работах о классической поэзии на фарси).

Фирдоуси верно отражает, что восстание под водительством Маздака было не «смутой», а массовым народным движением, которое распространилось не только в Иране, но и в Аравии и Армении и потрясло основы Сасанидского государства. Идеологией движения было отрицание богатства и крупной собственности как главного зла в мире, как порождение Ахримана. Память о восстании сохранилась в веках и в Иране, и в Средней Азии, и в Азербайджане. Потому Фирдоуси в начале раздела о Маздаке пишет:

К Маздаку люди шли со всей державы, Покинув правый путь, избрав неправый…[51]

Нельзя, однако, не отметить, что самый переход народа и даже шаха Кубада с «правого» пути на «неправый» поэт изображает несколько неожиданным образом:

Не знал Кубад, как выбраться из мрака, Услышал он добро в устах Маздака, Он вопрошал — и получил ответ, В душе Маздака он увидел свет. С того пути, которым шли пророки, Цари, вожди, мобедов круг высокий, Свернул, Маздаку вняв, отважный шах: Узнал он правды блеск в его речах!

Получается, что та стороне Маздака — «добро», «свет», «правды блеск»! Вот так оборачивается соотношение пути «правого» и «неправого». Оказывается, что «путь, с которого свернул шах «(одобрительно именуемый «отважным»), был не чем иным, как «злом», а путь, на который он вступил, — «добром», но ведь шах до Маздака шествовал стезею пророков, царей, жрецов и мобедов. Значит, не слишком уж ортодоксально соблюдена поэтом официальная версия.

Выступление народа внешне изображается (вероятно, в духе придворной историографии) как акт грабежа, к тому же санкционированный Маздаком: «разграбить амбары, расхитить казну!» Но вчитаемся глубже в несколько скупых бейтов, описывающих выступление народа, и бросится в глава язвительный тон по отношению к блюстителям порядка:

Доносчики при виде преступленья Отправились к царю без промедленья Амбары, мол, разграблены, сполна Лежит, мол, на Маздаке вся вина.

Можно почувствовать, что поэт, сопереживая народному горю, словами Маздака — «опустошить амбары, забрать зерно для голодающих» — выражает свое мнение по поводу поступка измученных и умирающих от голода людей: не иначе как поэт склонен оправдать давнишнюю архиплебейскую формулу: «Ограбь награбленное».

Когда шах Кубад спрашивает Маздака о разграблении амбаров, то получает ответ, оправдывающий это действие: народ толодает и поэтому вправе забрать зерно, которое добыто трудом самого народа.

Маздак при этом ссылается на притчу об укушенном змеею и о человеке, который, имея противоядие; отказам пострадавшему. Эту притчу Маздак как-то рассказал шаху и услышал в ответ, что нужно бишь «злодея», который «пожалел лекарство». Верой в правду своего дела звучат объяснения Маздака:

Лекарство для голодного — еда, А сытым неизвестна в ней нужда. Поймет владыка, что к добру стремится, — Без пользы в закромах лежит, пшеница:. Повсюду голод, входит смерть в дома, Виной — нетронутые закрома.

И шах, «стремящийся к добру», должен согласиться с Маздаком, оправдать «грабеж»!

Еще одна любопытная лексическая деталь. «Грабеж» в подлиннике обозначается словом «тарадж». Но когда поэт рассказывает, что Маздак добровольно отдал свои личные богатства народу, он употребляет это же слово: «отдал (беднякам) в тарадж все (свое имущество); имевшееся в городе», т. е. слово «тарадж», он понимает как правомерное отчуждение имущества (даже с согласия его владельца), а не как разбойный грабеж.

Последователями Маздака Фирдоуси считает именно тех, «кто пищу добывал своим трудом». Поэт весьма выразительно показывает также, что выступление Маздака вовсе не было лишь единичным актом, а все более растущим, массовым и неодолимым движением:

Повсюду ширилось его ученье, Никто с ним не дерзал вступить в сраженье.

И уже тут мы доходим до глубин — до подлинного изложения самого учения Маздака о всеобщем социальном равенстве:

Простому люду говорил Маздак: «Мы все равны — богатый и бедняк. Излишество и роскошь изгоните, Богач, бедняк — единой ткани нити. Да будет справедливым этот свет, Наложим на богатство мы запрет!»

Свое личное отношение к этому учению поэт выразил по-разному: и характеристикой Маздака («Разумен, просвещен, исполнен благ»), резко противостоящей официальной версии, и тем, что вложил в его уста вдохновенные слова:

«Святую веру в помощь я возьму, Свет, вознесенный мной, развеет тьму»;

и обличением коварной и жестокой расправы аристократов с Маздаком и его последователями.

Такова истинная поэзия (Dichtung) о Маздаке, выраженная бессмертным Фирдоуси.

Какие же из краткой научной справки о Dichtung и Wahrheit в освещении восстания Маздака следуют выводы в отношении романа «Маздак» М. Симашко?

Хорошо сознаю, что обычно все читатели (а ведь в первую очередь именно читателем являемся все мы: каждый рядовой труженик и ученый, студент и писатель) не любят, когда им со стороны навязывается оценка прочитанного художественного произведения. Не стану ее навязывать. Все сказанное выше дает возможность на базе сопоставления романа М. Симашко с данной выше научной справкой самому читателю сделать свои выводы и вынести самостоятельную оценку.

Скажу лишь коротко, что мне, многие годы занимающемуся историей и литературой иранских народов, чтение романа М. Симашкй (равно как и «Повестей Черных и Красных Песков») не только доставило большое эстетическое удовольствие, не только увлекло меня, но и убедило в том, что автор проникновенно воспринял эпоху Маздака, саму его личность и сумел облечь историческую правду В яркий и истинный художественный смысл. А далее — пусть каждый читатель судит по-своему!

A. Адамович, Я. Брыль, В. Колесник — Я из огненной деревни… Перевод с белорусского.

Ч. Айтматов — Ранние журавли. Повести.

Ч. Амирэджиби — Дата Туташхиа. Роман. Перевод с грузинского.

Ю. Бондарев — Берег. Роман. Повесть.

B. Быков — Дожить до рассвета. Повести.

А. Бэл — Голос зовущего. Повести. Перевод с латышского.

C. Дангулов — Кузнецкий мост. Роман, Книга 2-я.

Р. Иванычук — Возвращение. Роман. Новеллы. Перевод с украинского.

А. Кекильбаев — Баллады забытых лет. Роман. Повести. Перевод с казахского.

Ю. Нагибин — Царскосельское утро. Повести. Рассказы.

Б. Окуджава — Избранная проза.

М. Симашко — Маздак. Повести Черных и Красных Песков.

Ю. Трифонов — Другая жизнь. Повести. Рассказы.