Морис Симашко – Маздак. Повести черных и красных песков (страница 84)

— Встать! — коротко сказал он по-русски.

Они шли обратно через пустыню. Руки Шамурад-хана были спутаны за спиной толстым кожаным ремнем, как ноги пасущегося верблюда. Было темно и тихо. Туманная мгла заволокла звезды. Но оба они хорошо знали эти места.

В полночь завыли шакалы. Тогда они сделали привал. До самого рассвета Шамурад-хан лежал, а Чары сидел рядом и держал обмотанный вокруг руки конец ремня. Потом они пошли дальше. И когда солнце стояло высоко над головой, вдали сверкнула белая гладь. Казалось, раздвинулись пески и легкие волны ходят по чистой воде. Минут через двадцать они уже рвали сапогами застывшую корку соли. Здесь они сделали привал. Это было то самое озеро. Увязнувшие в соли, торчали поломанные стойки кибитки, валялись черепки посуды.

Шамурад-хан лежал не двигаясь. Чары подошел к нему.

— Встать! — приказал он.

И они пошли дальше.

Во фляге оставалось немного воды. Слюна у них стала липкой и тяжелой. Язык прилипал к губам. Они все чаще садились отдыхать. Но вот Шамурад-хан попробовал встать и, приподнявшись, тяжело повалился на песок. Тогда Чары отстегнул от пояса фляжку и приставил ко рту пленника. Тот жадно глотал воду, а когда напился, выбил вдруг головой фляжку из рук Чары. Песок впитал остатки воды. Шамурад-хан радостно засмеялся. Чары, ни слова не говоря, подобрал пустую фляжку и снова пристегнул к поясу.

К вечеру Шамурад-хан совсем выбился из сил. Тогда Чары повесил на грудь карабин и взвалил пленника на плечи.

Сырой ночной туман спустился на Черные Пески. Разрывая его, тяжело шагал человек, неся на спине другого. Он опускал его на землю и подолгу лежал рядом, прижимаясь твердыми потрескавшимися губами к отсыревшему песку. Потом снова вставал, взваливал лежащего на спину и, шатаясь, шел дальше.

Отряд строился на поверку. Держа в поводу коней, особисты равняли ряды взводов. Вдруг все замерли. Из-за конюшни бежал подчасок. Он еще издали что-то крикнул командиру. Все разом повернулись к конюшне.

Из-за длинного приземистого здания вышли двое. Передний, в порванном запачканном халате, ковылял, втянув в плечи голову. Задний был бойцом отряда. Пояс туго стягивал статную фигуру. Но такое черное, изменившееся лицо было у него, что только по горевшим лихорадочным огнем глазам узнали рядового Чары Эсенова.

Подойдя к командиру, он приказал переднему остановиться. Потом круто повернулся.

— Товарищ командир! Классовый враг Шамурад-хан… Взят в Карры-кала!.. — доложил он четко. И тут только устало опустился на землю.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ПОЭЗИЯ И ИСТОРИЧЕСКАЯ ПРАВДА О МАЗДАКЕ

После того как великий Гете назвал книгу о своей творческой жизни «Dichtung und Wahrheit», трудно при анализе соотношений, присущих каждому художественному произведению, а тем более историческому роману, художественного вымысла и отражения реальной действительности дать иное обозначение чем гетевское: «Dichtung («поэзии») и Wahrheit («правда»).

Когда закрываешь последнюю страницу увлекательного исторического романа о Маздаке, хочется дать себе отчет в том, каково же в этом романе соотношение поэтического вымысла и исторической правды.

Чтобы ответить на этот вопрос, следует, опираясь, в частности, на достижения советской науки, определить: в чем же состоит историческая правда о восстании Маздака?

Первоначально Маздак был зороастрийским жрецом, «мобе-дом», человеком большой образованности и высокого общественного положения в империи Сасанидов. Он воспринял учение радикального крыла иранского еретического движения манихейства (III в.) и развил его. Раз победа Добра над Злом близится к завершению, утверждал Маздак, и человеческие массы своим вмешательством могут обеспечить окончательную победу Добра, они должны силою ликвидировать все очаги Зла. Такими его очагами являются: беспощадное угнетение одних людей другими — бедняков-тружеников богачами и бездельниками-аристократами; деспотическое правление и его лицеприятный, несправедливый суд, который предоставляет богачам все права, беднякам же несет полное бесправие; наконец, лживая проповедь зороастрийских жрецов, направленная на поддержку богачей, во вред беднякам. Между тем, говорил Маздак, по природе своей все люди равны. Следовательно, своею собственной рукой, силою должны труженики добиться равенства во владении всеми благами, в том числе ликвидировать и гаремы знати, а царя заставить служить народу, стать верным пастырем народа.

Так провозгласил идею человеколюбия новый пророк Ирана. Сам он раздал все свое имущество народу и возглавил волнения, длившиеся несколько лет, начиная с 494 года. Массовое движение, равного которому не было до тех пор на средневековом Востоке, распространилось по всему Ирану, Азербайджану, Ираку, сотрясая троны, уничтожая имения аристократов, громя ненавистных богачей, распуская их гаремы.

Шах Кавад I Сасанид (488–531), испугавшись масштаба движения и желая вместе с тем использовать его, чтобы ослабить своих соперников — родовитых аристократов, противостоявших центральной власти, сначала поддержал Маздака. Но позже, когда позиции шаха окрепли, особенно после его удачных войн, а маздакитсков движение все более грозило всем феодальным устоям, шах Кавад I, к тому же подстрекаемый своим сыном Ануширваном (531–578), предпочел сблокироваться с феодальной аристократией и выступил против Маздака.

Движение было потоплено в крови. Маздака и его ближайших сподвижников коварно заманили на мнимый диспут с зороастрийскими жрецами и после комедии «разоблачения» предали казни — в 524 году. Казнили их жестоко, заживо зарыв в землю головою вниз. Но волны восстания еще долго бушевали на окраинах Иранского государства, доходя до Палестины и Сирии.

Каково, в конечном счете, историческое значение восстания Маздака?

Некоторые вульгарные социологи утверждают, что, поскольку в Иране на смену рабовладельчеству шла феодальная формация, а Маздак выступал против феодального закабаления крестьян, то его восстание объективно-исторически не могло иметь прогрессивного значения.

Советская историческая наука доказала ложность этого мнимо объективного силлогизма.

В восстании Маздака нашла — на самом деле — свое выражение роль народных масс в преодолении кризиса рабовладельчества в Иране и Средней Азии в V веке. Действительно, разрешение этого кризиса происходим© путем установления новых, феодальных производственных отношений.

Повстанцы-общинники, идущие за Маздаком, стремились ограничить произвол феодализировавшейся знати и обеспечить возможность развития своего, мелкого крестьянского хозяйства. Они хотели, чтобы с них не драл семь шкур каждый аристократ, а чтобы свободный общинник, мелкий землевладелец и городской труженик «честно» выплачивал дань лишь «хорошему царю» — «тени бога на земле». В лозунге «справедливого царя», по существу, выражалось стремление к централизованному феодализму. Не удивительно поэтому, что шах Кавад I на первых этапах восстания использовал его успехи, поскольку он был заинтересован в том, чтобы сломить сепаратизм рабовладельческой аристократии и насадить феодалов иного типа — типа служилого сословия.

Народные восстания на заре феодализма, особенно восстание Маздака, хотя и терпели поражения из-за стихийности и неорганизованности крестьянских масс, но приводили к тому, что основательно были разгромлены аристократы, чья власть консервировала отжившее рабовладение и отсталые формы феодализма, к тому, что создавались предпосылки для более прогрессивных, централизованных форм феодализма.

Историческая прогрессивность восстания Маздака выражается еще более в том, что народное движение воспитывало в массах стремление к свободе. Это движение, конечно, не могло повернуть вспять колесо истории: это были века возникновения феодализма, и он победил. Но движение маздакитов не только способствовало ускорению этой победы и развитию более прогрессивных форм феодальных отношений, оно воспитывало также традиции борьбы против невыносимых форм гнета. При всей своей исторически неизбежной ограниченности крестьянские массы ложно усматривали «Царство Добра» в прошлом, в идеализированной деревенской общине, но эти «заблуждения» порождали вместе с тем великую энергию для борьбы за утверждение справедливого царства на земле, а не на небе, как проповедовали цари и жрецы.

Своей проповедью Маздак поднял на новую высоту передовую идею своей эпохи — идею человеколюбия: «Человек человеку — друг и брат». Он высвободил эту идею от слезливой смиренности и наполнил духом коллективной борьбы за земное человеческое счастье. Это — вклад Маздака в мировую гуманистическую мысль, и это обеспечивает ему признание и бессмертие как истинного народного вождя, провозвестника земного счастья для людей труда.

Этот Маздак, действовавший почти полтора тысячелетия назад/ дорог и близок нам, людям XX века, поколениям строителей коммунистического счастья человечества.

Такова историческая правда (Wahrheit) о Маздаке.

Как же отражала и оценивала Маздака иранская историческая художественная традиция, в частности поэзия?

В течение веков Маздак оставался ненавидим и любим по одной и той же причине: первым в истории иранских народов он посягнул на святая святых господствующих классов — на их богатство. Потому он ненавидим ими. Он поднял знамя уравнительного коммунизма, справедливого и щедрого распределения благ между трудящимися людьми. Потому он любим ими.