Морис Ренар – Повелитель света (страница 98)

И даже если мы сумеем починить аэроскаф – при условии, что после ремонта он сохранит все свои летные свойства, – он не сможет поднять более шести человек зараз. И потом, нужно ведь понять, как им управлять!..

Да и вряд ли аэроскаф пригоден для починки. Построить такой же нам пока не по силам, да и двигатель, который мы бы поставили на место лягушачьих динамо – уж простите мне этот варварский неологизм, – был бы слишком тяжелым.

К тому же, господа, как жить там – наверху? Я понимаю, что есть дыхательные аппараты против асфиксии; но какой скафандр изобрести против понижения давления? Какую герметичную и в то же время подвижную броню?..

Нет-нет, не стоит даже и мечтать об уничтожении надвоздушного материка, который к тому же, быть может, занимает некое фундаментальное место в устройстве планеты, который, быть может, является важным конденсатором солнечной энергии и исчезновение которого, вероятно, повлечет за собой исчезновение земной фауны, в том числе каких-нибудь вырождающихся, тиранических и порочных орангутангов, которые нам, как существам себялюбивым, столь дороги.

И уж тем более нам не следует помышлять о колонизации этого мира, потому что доступ в него нам закрыт, потому что колумбиадой Жюля Верна или кейворитом Уэллса мы – увы! – располагаем лишь в мечтах.

– Но тогда – что делать? Да, что делать? Или так и будем сидеть и ждать, пока нас выудят всех до единого? Не колонизируем мы их – они колонизируют нас!

Президент республики молчал.

– Минутку!.. Два слова, прошу вас! – вскричал господин Летелье так громко, как только мог. – Все это иррационально. Разве кто-нибудь из вас помышлял о военном вторжении к рыбам? Колонизировать подводные степи и текучие пампасы?.. Вы же прекрасно понимаете, что сарваны испытывают к нам сугубо научный интерес!

– За которым последует и все остальное!

– Не уверен. А если вдруг и последует, то очень нескоро, когда мы уже предпримем, пусть вначале и робкие, попытки завоевания морского дна. И тогда мы подойдем к новой встрече с Невидимками во всеоружии. Пока же речь может идти лишь о защите на случай, если нам, если этому несчастному Бюже, который, судя всему, находится на самом дне моря сарванов, будут угрожать новые экспедиции. Вот и вся проблема. К тому же после серьезных размышлений я убедился, что и эта проблема перед нами уже не стоит!

(Волнение.)

А уверен я в этом по той простой причине, что невидимые пауки имеют сейчас – и так, вероятно, будет всегда – лишь океанографические намерения относительно мира, в котором смогли бы жить разве что в своей тяжелой защитной броне либо под подвоздушными колпаками, как мы на глубине… Повторюсь: пройдут многие годы, прежде чем они предпримут новую попытку пополнения музея. И я это докажу. Неужели вы думаете, господа, что, если бы этот великий невидимый народ придавал человеческой ловле большое значение, он бы построил для этой цели всего одно воздушное судно?.. Ну да, всего одно! Вы же не станете отрицать, что после крушения аэроскафа не произошло ни одного похищения. Стало быть, мы имеем дело с весьма скромным предприятием некоей группы исследователей-сарванов из числа тех, полагаю, которые играют роль мозга в этом их необычном объединении. Но скажите: могут ли они считать результат этой кампании обнадеживающим для себя? Едва ли. С одной стороны, они потеряли свое подвоздушное судно; с другой… – здесь голос оратора слегка дрогнул от с трудом сдерживаемых рыданий, – с другой, господа, их пленники… простите меня… их пленники умирают с уж… с ужасающей быстротой.

Господа члены правительства в силу своего положения лучше других осведомлены о том, с какой частотой сейчас трупы падают с неба на охваченный горем Бюже… На какой-то миг, ослепленный слезами, введенный в заблуждение личными несчастьями, я и сам поверил в грандиозность Синей угрозы; поверил, что теперь опасаться ее следует всему человечеству. Но я прозрел. Сарваны не скоро возобновят свои опыты с аэриумом, которые провалились вместе с крушением аэроскафа и неудачными попытками разведения животных. Что делать? Готовиться к будущему, каким бы далеким оно ни казалось. И пусть те, чьи родственники находятся в лапах пауков, мужественно ждут падения их тел!

Господин Летелье тяжело опустился на стул, словно усталый путник по окончании путешествия. Окружившие астронома коллеги жали ему руки. Но и среди одобрительного шума было слышно, как продолжает упорствовать военный министр:

– Сарванов следует уничтожить!

Президент республики, пробудившись ото сна, произнес с красивым гасконским акцентом:

– Э-э… но послушайте, господин Летелье! Вы, который стали Христофором Колумбом, Веспуччи этой Америки или и того лучше: Леверье этого Нептуна… Послушайте! Эти территории, наложенные на наши… эти существа, под которыми мы беспрестанно живем вот уже… Э-э-э… а не абсурдна ли сама эта фраза?

– Любая фраза кажется абсурдной, господин президент, когда она выражает что-то очень новое и очень странное, то, что мы открываем как-то вдруг, внезапно, а не в ходе постепенного изучения и последовательных рассуждений.

Хотя это еще и вопрос словарного запаса.

Вот, например, если бы вы сказали какому-нибудь римлянину из былых времен, самому образованному, самому литературно одаренному из римлян, Горацию к примеру… или же какому-нибудь греку, самому ученому, Аристотелю, если хотите… если бы вы сказали ему такую фразу, одновременно и поэтичную, и научную: «Когда-нибудь, о мудрейший, галеру будут двигать вперед грозовые разряды».

Я так и вижу, господин президент, как при этих словах Аристотель улыбается, а Гораций пожимает плечами…

Однако через несколько лет та фраза, которую вы только что сочли абсурдной, будет столь же обыденной и естественной, сколь обыденно и естественно говорить сегодня, спустя две тысячи лет после Горация и Аристотеля: «Есть корабли, которые движутся за счет электричества».

Президент республики снова впал в свой елисейский сон.

– Сарванов следует уничтожить! – пророкотал всем известный министр.

Заседание продолжилось, и в конце была принята декларация, «призывающая палаты вотировать кредиты на разработку проектов, призванных противостоять новому паучьему вторжению – впрочем, маловероятному».

Глава 17

Новое послание Тибюрса

Астроном вышел из Елисейского дворца совершенно разбитым. Лишь за счет неимоверного усилия воли ему удавалось сохранять оптимизм на заседании совета. В его душе боролись отцовское горе и рассудительность ученого. То была ожесточенная борьба, но до чего же мучительно рисовать будущее человечества в радужном цвете, когда собственное будущее видится тебе черной дырой!

Деморализованный, он вернулся домой, полагая свою миссию выполненной и думая лишь о том, как бы поскорее снова отправиться в Мирастель, где его уже ждал доктор Монбардо. Мсье Летелье хотелось быть там (сама эта мысль была для него адской мукой!), когда в просыпавшемся на Бюже граде трупов… Ох! Эта проклятая мысль, которая беспрестанно приходила ему в голову и закончить которую ему никогда не хватало смелости… Господин д’Аньес ждал его на бульваре Сен-Жермен. Герцог имел вид столь мрачный, что астроном тотчас же вспомнил об их неосуществимых планах и еще больше пал духом.

Д’Аньес поделился с господином Летелье переполнявшим его душу отчаянием. Знакомые инженеры, все до единого, советовали ему не питать даже малейших иллюзий. Ученые постановили, что невидимый мир недоступен, и от этого герцог мало-помалу превращался в неврастеника. По ночам, в кошмарных снах, ему являлись надвоздушные видения: вивисекции, противоестественные браки, мастерские, где из людей делали чучела, и т. д., а днем его посещали самые бредовые мысли. Ему тоже не удалось избежать фобии невидимого, которая тогда изводила людей впечатлительных, вынуждая их средь бела дня передвигаться на ощупь, из-за чего иногда казалось, что по улицам бродят толпы слепых. И когда из своего окна герцог д’Аньес взирал на снующих туда и сюда прохожих, они представлялись ему коллекцией помещенных в аквариум рыбок!

– Если бы у меня оставалась хотя бы самая крохотная надежда! – произнес он вдруг с робкой полуулыбкой.

Господин Летелье вскинул руки, но лишь для того, чтобы тут же опустить их в знак своего бессилия, и герцог д’Аньес поспешил пробормотать:

– Да, я и сам прекрасно знаю… Нужно было бы быть безумцем… таким… кхм!.. как Тибюрс, к примеру, не так ли?.. Ах!.. Вот его-то точно ничто не смущает… гм…

Каким-то неестественным жестом он вытащил из кармана письмо.

– Я… гм!.. Он прислал мне это.

– Даже не показывайте мне это письмо, нет! Ах! Я уж и думать о нем забыл, об этом вашем Тибюрсе! Вот ведь действительно, есть же еще простофили, верящие в эти блаженные химеры!.. Подумать только!.. Ха! Завистливый болван! Сложите вашу бумажку, друг мой; мне от одного ее вида становится дурно!

– Конечно-конечно! – согласился герцог д’Аньес и, однако же, сам принялся перечитывать письмо безумца Тибюрса.

Бомбей, 3 августа 1912 года

Я сохраняю твердую надежду, дорогой друг, хотя и вынужден противостоять самым нелепым случайностям и самому хитрому на земле человеку – Хаткинсу.

Ты, конечно, помнишь, что, сев на корабль, я отправился в погоню за неким Ходжсоном и его дочерью, которые, как я полагал, и были Хаткинсом и мадемуазель Марией-Терезой. Я обнаружил их в Сингапуре с поразительной легкостью. Теперь это были пожилой протестантский пастор и его старшая сестра! Они столь явно старались попасться мне на глаза, что я тотчас же заподозрил ловушку; эти двое стариков были сообщниками Хаткинса, которые отплыли вместе с ним и теперь взяли ту же фамилию, под которой американец и мадемуазель Летелье были известны на корабле. Пока я занимался ими, Хаткинс и его спутница бежали. Снова бежали: значит, это наверняка были они.