Морис Ренар – Повелитель света (страница 91)

24 августа. – Я пережил все те пытки, о которых писал выше. В течение десяти дней надо мной проводили самые жестокие опыты. Не извлекая меня из камеры, меня подвергали воздействию повышенного и пониженного давления, всех смесей газа. Надышавшись перенасыщенным кислородом и азотом воздухом, я впадал то в безудержное возбуждение, то в полную прострацию. Меня пичкали окисью азота, я в этом уверен: целый час я только и мог, что смеяться, как та женщина парой недель ранее. Помню, в какой-то момент я хотел пробить дыру в моей тюрьме, но вылетевшая из револьвера пуля расплющилась о невидимую стену… затем пытался застопорить вентили при помощи ножа. И нож, и револьвер у меня отобрали. Скрежет не прекращался ни на минуту… Ну наконец-то он закончился, и мне сразу стало легче!.. К счастью! Не то меня выбросили бы в море без тетради… Овощи, что нам дают, насквозь прогнившие, у воды какой-то неприятный запах, да и уровень ее в цистерне понижается.

Сопоставив данные факты с тем, что с 12-го числа к нам не поступило ни одного нового пленника, несложно сделать вывод, что аэроскаф сарванов где-то потерпел крушение.

Лучшего объяснения не нахожу.

25 августа. – Я спрашиваю себя, уж не галлюцинация ли это, вызванная каким-то не замеченным мною новым опытом: внизу, напротив фасада аэриума и на высоте первого этажа, один-одинешенек в пространстве и неподвижный, словно статуя, стоит Рафлен!.. Покойный Рафлен, умерший у меня на глазах!.. Но что это за женщина выходит на негнущихся ногах из рассадника и направляется к Рафлену?..

О! Это одна из тех, которые умерли примерно в то же время, что и он… Теперь и она стоит неподвижно рядом с ним…

И – это может быть только иллюзией, да-да! – все эти окоченевшие, застывшие животные, что вереницей выходят из того же места и встают неподалеку от пары, ужасной человеческой пары!.. Где же бинокль?.. Нет, это не мираж, что бывает при горячке. Это чучела, набитые уж и не знаю чем невидимым. Сарваны изготовили чучела каждого земного образца! Где-то в подземельях аэриума есть мастерская таксидермии!..

[26, 27, 28 и 29-го числа Робер Коллен воздержался от передачи своих впечатлений в красной тетради.]

30 августа. – За последние четыре дня мой рассудок значительно помутился. Я уже с трудом держу карандаш. Если я хочу, чтобы изложенные мною мысли выглядели здравыми и послужили благому делу, нужно решаться.

Вода стала получше, но она уже другая. Должно быть, сарваны добывают ее где-то еще. Овощи теперь довольно свежие, потому что они начали собирать те, что выросли на их собственных плантациях.

Многие из людских камер пустуют.

Аэриум при всей своей мерзости не сравнится с тем зловещим музеем, что расположен напротив (как знать, быть может, с другой стороны улицы?), этим мрачным музеем воздушной океанографии, пристройкой к которому является наш институт. С его невидимыми витринами и мумиями, он похож скорее на салон восковых фигур! Проживи я тысячу лет, всю жизнь смотрел бы на чучела этих мужчины и женщины.

31 августа. – Важно, чтобы мой дневник, который теперь содержит все необходимые сведения, безотлагательно дошел до господина Летелье или кого-то другого, способного извлечь из него пользу. Если меня вивисектируют или препарируют, если я останусь или умру от удушья прежде, чем смогу принять меры предосторожности, тетрадь будет утеряна. Но если я скончаюсь в камере, спрятав дневник под одеждой, меня так, в одежде, вниз и сбросят. Лишь таким способом я могу быть полезен Марии-Терезе. Ножей больше нет, заблокировать клапаны нечем. Придется заткнуть их собою.

1 сентября. – Я трусливо колебался всю ночь. Еще бы! Я ведь оставляю здесь Марию-Терезу! Оставляю навсегда!..

И потом, такая ужасная смерть… А впереди еще полет через вакуум, который деформирует мое бедное тело… а затем – падение, о котором невозможно думать без содрогания…

Боюсь даже представить, каким будет мой труп…

Мария-Тереза! Если бы я мог еще хоть разок увидеть ваши золотистые волосы или подол вашего серого платья!..

Но я уже давно не видел здесь тех, кого знаю. Их вновь перевели за людскую стену. Марию-Терезу я больше не увижу.

2 сентября. – Я спрячу тетрадь под рубашку, как следует перетянутую поясом…

Шесть часов вечера. – Было слишком много скрипа и скрежета. Я боялся, как бы меня не выследили, не остановили, не лишили возможности продолжить начатое.

Иней сразу же станет заметен, так как теплый воздух перестанет поступать. Лишь бы сарваны…

4 сентября. – Скрежет прекратился. Чучела внизу раскачиваются и крутятся, – очевидно, ими кто-то управляет, быть может даже на расстоянии, так как сарваны, похоже, покинули аэриум. Несчастные, которых мучили сотней самых различных способов, получили небольшую передышку.

Наши палачи толпой направились к галерее напротив. Самое время. Сейчас закупорю входные отверстия вентилей чем-нибудь из одежды и надавлю всем телом.

Прощальных слов не пишу, время подгоняет, да и не хочу расчувствоваться.

Тетрадь спрячу на груди.

Глава 14

Разбившийся корабль сарванов

– Господа!.. Сограждане!.. Друзья мои!.. Подождите, прошу вас!.. – вскричал господин Летелье.

Он бросился к рабочим, которые внезапно разорвали круг. Вирашоль, по прозвищу Гаргантюа, суетившийся больше всех, выдвинулся вперед во главе группы сотоварищей, поигрывая ломом, словно тамбурмажорским жезлом.

– Довольно болтовни, астролог! – сказал он. – Мне лично понятно одно: здесь братишки, которых пора выручать. Вон как скребутся!.. Подсобите-ка, парни! Нужно вскрыть эту штуковину!

– Остановитесь! Ради вашей же безопасности, остановитесь! Или я сию же минуту прикажу выставить вас отсюда! И выслушайте меня. Если я оставил вас здесь, вместо того чтобы попросить солдат сопроводить вас на стройку, то лишь потому, что ваши профессиональные навыки могут нам пригодиться. Но я требую от вас жесткой дисциплины. При первом же эксцессе вы покинете помещение! Необходимо, чтобы вы беспрекословно слушались находящихся здесь ученых и офицеров, а они должны также подчиняться мне. А теперь слушайте. Подойдите, гвардейцы и пожарные, и забудьте вы, черт побери, про этот скрежет!..

Астроном заговорил быстрее:

– Господа, вы должны быть признательны за то, что я ознакомил вас с дневником господина Коллена, прежде чем мы приступим к вскрытию этого невидимого предмета. Благодаря моему покойному секретарю, который столь искусно вывел из известного неизвестное, мы теперь знаем, с каким устройством имеем дело. Речь идет не о какой-то звездной машине, как об этом твердит молва, но о некоем аппарате, упавшем с невидимой Земли, которая находится над нашей и является частью нашей планеты; это не ураноскаф, не эфироскаф, а всего лишь аэроскаф. Это подвоздушное судно, летавшее в атмосфере точно так же, как наши подводные лодки плавают в океанах; и это лишь усиливает столь часто подмечаемое сходство не только между воздушной и морской навигацией, но и между воздухом и водой, самыми доступными видами газа и жидкости.

Это судно снарядил неизвестный, невидимый, надвоздушный народ. Вне всякого сомнения, на борту его находится невидимый экипаж. К тому же мы знаем, что оно было снаряжено для разведочных работ на подвоздушных глубинах (иными словами: на нашей земле) с целью научных исследований, сходных с «океанографией».

Если вы сравните эту деятельность с исследованиями его светлейшего высочества князя Монако, то вместе со мной придете к выводу, что это судно, форма которого больше напоминает наши подлодки, нежели наши дирижабли, является невидимой и подводной «Княгиней Алисой», исследовательским судном, предназначенным для рыбной ловли на морском дне, «Княгиней Алисой» и «Наутилусом» одновременно. Мы не располагаем ничем подобным…

– Простите, мсье! – живо возразил внимательно его слушавший капитан сторожевого корабля. – У нас есть субмарина для ловли морских губок. Изобретена одним священником. Прекрасно функционирует.

– Значит, сарваны не такие уж и оригинальные, как я полагал, новаторы, – сказал господин Летелье. – Однако им не откажешь в уме и изобретательности, так как, принимая во внимание специфичную легкость их структурной субстанции, для того чтобы опуститься на дно атмосферы, на пятьдесят километров ниже уровня их моря, им пришлось преодолеть определенные трудности. Представьте себе людей, желающих совершить погружение на дно океана на глубину в пятьдесят тысяч метров! Сарванам стоило стольких же трудов спуститься к нам, скольких нам стоило бы подняться к ним… Материя их воздушного судна должна отличаться от их тела примерно так же, как свинец отличается от нашей плоти…

Несчастные к тому же поплатились за свою смелость. Рядом с нами сейчас – жертвы науки, так как – слушайте внимательно, господа: это крайне важно для успеха тех работ, которые нам предстоит совершить! – предположение господина Робера Коллена верно на все сто: мы присутствуем при эпилоге драмы, подобной тем, какие случились с «Лютеном», «Фарфаде» и «Плювуазом», – все мы их помним, как и то, в какую печаль они повергли французский морской флот.

Во время погружения, совершенного этим аэроскафом, этой воздушной субмариной, 12 августа, в ее системе произошел некий сбой, и произошел он, когда она еще находилась в самых верхних слоях океанской атмосферы. Начиная с того дня она медленно погружалась и, немного сносимая в сторону дувшим до среды юго-восточным ветром, по истечении трех недель непрерывного погружения наконец обрушилась на Париж. Это кораблекрушение можно было бы назвать ужасным, не будь потерпевшие его существа жесточайшими врагами человечества. Вы слышите, мсье Вирашоль?