Морис Ренар – Повелитель света (страница 89)

Кем же могут быть сарваны?.. Этот вопрос не дает мне покоя.

В половину четвертого снова видел, как внизу летал шар.

Дирижабль. Должно быть, он поднялся очень высоко, так как мне удалось отчетливо разглядеть его в бинокль. Что бы это значило? Неужели пятно заметили и теперь люди пытаются к нему приблизиться?

Все эти часы бездействия, проходящие под убаюкивающий шум заслонок, кажутся немыслимо долгими. Ломаю голову над тем, кто же они, эти сарваны?..

Эти существа, живущие в вакууме, где нет жидкостей, не могут иметь крови! Эти невидимые и сухие создания должны отличаться от нас, людей, столь же разительно, как обитатели какой-нибудь чрезвычайно удаленной от Земли планеты, планеты, которая, как и Земля, может обладать атмосферой… Сущность этого невидимого мира не должна иметь ничего общего с сущностью нашего центрального мира… Душа сарванов соединена с телом, сделанным отнюдь не из старой доброй материи. Они созданы из эфира, электричества или чего-то другого, судя по всему, концентрированного…

Почему бы и нет? Мы, люди, постоянно полагаем себя образцами, бриллиантами чистой воды, считаем, что стоим выше всех прочих существ на ступенях развития, думаем, что все знаем, все можем предвидеть или предположить! Но если какое-то существо сделано из воды, можем ли мы рассмотреть его в воде? А если оно создано из воздуха, разве мы разглядим его в воздухе?.. Существа цвета воды, цвета воздуха… да по сути, это ведь не что иное, как феномен мимикрии! И потом, раз уж возможно и даже вероятно существование невидимых планет, такой мир уже в силу одного этого становится более чем естественным.

Но как сарваны устроены? Какими они предстали бы перед нашими глазами, будь они видимыми, – они и их растения, животные, вся эта вселенная, которой они, судя по всему, правят? Тщетно я разглядывал гумус рассадника, пытаясь различить на нем следы их ног, – так ничего и не увидел. Ах! Как много нам, бедным людям, еще предстоит достичь, прежде чем мы сумеем подняться сюда, жить здесь и наблюдать!..

Еще и поэтому я должен предупредить людей, открыть им существование этого надвоздушного мира… А я все еще не знаю, как это сделать.

Серое платье больше не показывается… Время тянется так медленно… Что, если мы все умрем здесь и моя жертва окажется напрасной?

8 июля. – Вчера и сегодня невидимые рыбаки доставляли одних лишь животных.

Снова и снова – воздушные шары. «Воздушный шар – это буёк», – говорил Надар[66]. Никогда еще эти слова не представлялись мне столь истинными. Они, эти дирижабли, движутся к нам небольшими скачками, прыжками. Но не доказывает ли это, что аэриум был замечен?

Полдень. – Некоторые животные теперь объединены по двое; сарваны проводят эксперименты по спариванию. Они уже разбираются в половой принадлежности, но все еще путаются в породах. Так, они поместили лисицу к волку, который тут же ее загрыз. Бедные плотоядные посажены на вегетарианскую диету, и волк с удовольствием слопал эту небольшую добавку. Сильно, должно быть, удивились невидимые биологи!

Два часа. – Видел Флофло, шпица госпожи Аркедув. Судя по виду, чувствует себя весьма неплохо.

Три часа. – Это просто возмутительно! Невидимки обращаются с нами как с животными! Теперь они пытаются спарить уже и людей… Помещенные в одну камеру мужчины и женщины грустно переговариваются, хотя и заметно, что возможность хоть с кем-то поделиться своей бедой облегчает горе. К несчастью, здесь немало помешавшихся, а сарваны, похоже, не умеют распознавать безумие и те опасности, коим они подвергают тех, кто по их прихоти оказывается рядом с безумцами…

Число спариваний непрерывно растет. Судя по всему, для определения женского или мужского полов экспериментаторы исходят из того, во что именно – в платье или брюки – подопытный одет, иначе они не поместили бы Максима в одну камеру с достопочтенным кюре в сутане! Максим и священник о чем-то оживленно беседуют.

Четыре часа двадцать минут. – Сарваны поместили госпожу Фабиану Монбардо к Рафлену, ее бывшему возлюбленному!

Неслыханное совпадение!.. Несчастный Рафлен где-то потерял свой домашний халат, не то, полагаю, его приняли бы за даму. Он в одних кальсонах и такой мрачный и худосочный, что страшно даже смотреть! К спутнице он если и приближается, то лишь для того, чтобы попытаться отнять ее порцию свеклы… Анри Монбардо, который делит камеру с какой-то крестьянкой, взирает на них остекленевшим, какой бывает у пьяного, взглядом…

Я пока еще один в моей невидимой камере… О! Это серое платьице, которое я мельком видел накануне!.. Да, но, похоже, только я остался холостяком, как это представляют себе сарваны… Хотя нет – о ужас! – есть ведь еще помешавшиеся!.. И – о боже! – огромная обезьяна!..

Шесть часов вечера. – Передо мной только что промелькнуло лицо мадемуазель Сюзанны Монбардо. Заметил ее, когда искал серое платье.

9 июля. – Снова видел множество воздушных шаров, крохотных, словно дробинки. К чему бы?

Три часа пятнадцать минут. – Один из вентилей моей камеры захлюпал помедленнее. Вот-вот остановится. Опыты?

Боюсь, что да. Слышу какой-то скрежет в стене, со стороны коридора…

[Начиная с этого места и до конца красной тетради почерк Робера Коллена дрожит, колеблется, запинается и становится с каждым листком все менее четким.]

[Следующая страница испещрена неразборчивыми каракулями.]

10 июля. – То был опыт по разрежению воздуха. У меня после него вялость, почти паралич: ноги не держат, и вот уже несколько часов, как пытаюсь писа́ть, но ничего не выходит. Лишь бы хватило сил сделать то, что я должен сделать!

Волк, который сожрал лисицу, мертв – тоже, полагаю, убит. Возмездие? Справедливость?.. Его труп утащили незнамо куда.

Потратил два часа на то, чтобы написать эти семь строчек.

11 июля. – Сарваны всю ночь поднимались с Земли. Квадрат на первом этаже становится все больше и больше.

12 июля. – Схожу с ума от этого полупаралича. Кругом грязь и одиночество, чувствую тревогу и бессилие. Не могу думать ни о чем, все мысли о себе и Марии-Терезе. Одолевают тоска и нервозность. Слава богу, я захватил с собой полезные вещи: несессер, бинокль и эту благословенную тетрадь! У других же ничего нет. С какой завистью они смотрят на то, как я привожу себя в порядок, пишу, рассматриваю Землю!.. О, наша старая добрая Земля!..

13 июля. – Терзаемый невыносимым беспокойством (почему-то казалось, что за мной постоянно наблюдает какой-то невидимый стражник), провел инспекцию стенок камеры. Даже ножиком не удалось ничего, ни малейшей песчинки, отскрести; такое впечатление, что кругом – одно стекло. Легко обнаружил клапаны: два отверстия в самом низу стены – для подвода чистого воздуха, одно – вверху (для вывода воздуха испорченного); ощущается движение потоков. Саму систему не понял. Клапаны расположены внутри труб, довольно далеко; до них едва можно дотянуться кончиком пальца.

14 июля. – Сегодня – настоящее извержение аэростатов.

Один воздушный шар поднялся очень высоко; я развлекаюсь тем, что наблюдаю за его полетом в свободной полосе, расположенной в надире, благодаря чему смог рассмотреть Бюже.

Мое наблюдение прервала ночь. Пишу при свете звезд, потому что хочу разглядеть непонятные огоньки прямо под нами… Ха! Это фейерверк! 14 июля! Национальный праздник! Мы здесь, у сарванов, а наши сограждане забавляются пиротехникой!

15 июля. – У нас новые товарищи: четверо мужчин, облаченных в кожаные костюмы.

Рядом с англефорской статуей (садовника Ватто) – корзина аэростата, такелаж, чуть подсдувшаяся и местами разодранная резиновая оболочка, на которой я вижу буквы, название, наполовину скрытое складками: СИ… Вероятно, «Сильф».

Меня ничуть не удивляет ни вид этих зависших в воздухе людей, ни свободно плавающие вокруг них предметы.

Чернильное небо и его чересчур яркие звезды, опустившийся венчик воздушного моря – мне на все наплевать, в том числе и на судьбу сокамерников. И однако же, до чего она кошмарна, эта выставка мне подобных! Только теперь я понял, почему мне были всегда так отвратительны кабинеты восковых фигур, – они наводили на мысль о музее людей.

17 июля. – Среди прочих предметов эта ночь пополнила аэриум веткой акации. И эта ветка все время колышется, не переставая. Некий невидимый резец методично надрезает и раскалывает ее, проходя сквозь кору до самой сердцевины.

18 июля. – Новые воздушные шары.

Анри Монбардо перевели из камеры той крестьянки в другую, где мне его уже не видно. Так уж распорядилась судьба-злодейка, что мадемуазель Мария-Тереза остается позади общей массы людей. Никогда мне еще не было так за нее тревожно.

Думаю, я видел именно ее. Эти отливающие золотом волосы я бы не спутал ни с какими другими!

Исходя из пустых пространств между интернированными, можно без труда воспроизвести устройство аэриума, коридоров. Все очень симметрично. Я тщетно пытаюсь понять, для чего служит эта большая пустота посреди фасада, напротив моей камеры. Может, это такие же камеры, но оставленные свободными на всех этажах? Но тогда почему? Или так сделано для увеличения прочности конструкции? Но опять же – зачем? А может, это некий высокий зал, пол которого соответствует полу нижнего этажа, а потолок – потолку верхнего? Зал (или залы) совещаний?..