Морис Ренар – Повелитель света (страница 59)
– Черти, мсье! Я их видел. У них крылья летучих мышей, грязные уши и хвост, как у ласточки. Обросшие волосами, они изрыгают из пасти огонь, а вместо задницы у них голова журналиста, который похож на вас, словно брат! Вот! Вы довольны?
Произнеся эти слова, он устремился в зал ожидания.
Глава 12
Наводящие ужас
Герцог д’Аньес поспешил приступить к работе вместе со своим инженером. Он покинул Мирастель в тот же день, что и Тибюрс. А на следующий день, 9 мая, вернулась в Артемар и чета Монбардо.
Жизнь в старом замке стала превращаться в мучительное испытание. Все беспрестанно думали о Марии-Терезе. Иногда казалось, они предпочли бы убедиться в ее смерти, нежели теряться в догадках о том, что случилось, ведь неопределенность – невыносимая мука. (А когда беспокоишься о девушке, следует ведь так многого опасаться.)
Уединившись в комнате дочери, госпожа Летелье проводила там долгие часы. Затем вдруг потребность в действии, которую испытывали они все, побеждала ее врожденную вялость, выгоняя на свежий воздух и вынуждая идти очень быстро, торопливым шагом, куда глаза глядят.
У каждого на столе или каминной полке был какой-нибудь портрет исчезнувшей, и каждый благоговейно взирал на него по нескольку раз в день, словно на икону. Госпожа Аркедув была лишена этого маленького утешения – в нем ей отказывали ее давно уже переставшие видеть глаза. Но в гостиной стоял безупречный бюст Марии-Терезы, бюст столь искусной работы, что он вызывал в памяти облик девушки, и нередко можно было наблюдать, как эта маленькая пожилая дама долго ощупывает мрамор своими белыми и слабыми руками. Это занятие пробуждало в ней весь спектр самых радостных и болезненных ощущений. Она улыбалась, потом рыдала, и ее глаза, потухшие раньше срока, переставали быть бесполезными и проливали еще больше слез оттого, что ничего не могли видеть.
Услышав шаги госпожи Летелье, она усилием воли тотчас же прекращала плакать, и две женщины разговаривали о бедняжке, о которой в этом доме напоминало буквально все.
Буквально все. И песик Флофло, который вел себя на удивление тихо. И сам замок, казавшийся опустевшим и унылым. Обычно он расцветал заботами Марии-Терезы. Она умела составлять букеты с той японской изысканностью, которая заставляет забыть, что цветы срезали и теперь они умирают. Но вазы, словно тела без души, оставались пустыми, и высаженные у ботассы сиреневые ирисы увядали вдали от людей.
Господин Летелье никогда еще не выглядел таким подавленным. Астроном не покидал своего кабинета. Изможденный постоянным напряжением, уставший думать об этом непостижимом несчастье, он был уже не в силах рассуждать здраво; он грезил, глядя на восхитительный пейзаж. Весенний ландшафт, полный жизни и солнца, казался ему мрачным и пустынным. За окном радостно чирикали птицы, но их пение лишь усугубляло его печаль. Он смотрел на расцветающие во фруктовом саду деревья, и перед глазами у него вставали завернутые в саван скелеты. Его дочь так часто – господи, так часто! – гуляла среди этих лугов и гор, что теперь он видел лишь фон ее портрета, с которого она исчезла. Картину, на которой ее уже не было.
Что до Максима и Робера, то они работали: первый – в своей лаборатории, борясь со снедавшей его тревогой; второй – в своей комнатушке, предаваясь тайным занятиям, о цели которых догадаться нетрудно.
До 13-го числа ничто не нарушало этот суровый покой, если не считать нескольких разведочных вылазок, предпринятых Робером в направлении Сейселя и подвергшихся нападению коммун, да поездок господина Летелье в Лион.
То было ужасное путешествие. Он сорвался с места как обезумевший, когда прочитал, что в Роне выловили труп неизвестной женщины, чья смерть вполне могла наступить и в злополучный день 4 мая. Он отлучился под каким-то предлогом, никого не поставив в известность, и вернулся уже вечером, избавившись от тяжелого бремени. Женщина в морге оказалась брюнеткой средних лет с лицом восточного типа. Зашитую в мешок и нагую, ее вытащил из реки трал. Все это было так далеко от Марии-Терезы, так чуждо тревогам господина Летелье, что он наконец заметил, до каких крайностей довела его депрессия. С этого дня он начал мало-помалу приходить в себя.
Несколько раз в дверь Мирастеля трезвонили репортеры, но их всякий раз выпроваживали, так что они вынуждены были довольствоваться фотосъемкой замка и окрестностей.
Заходил почтальон, визитов которого всегда ждали, но они неизменно приносили разочарование…
Больше ничего не происходило. Такое же спокойствие воцарилось и в близлежащих деревнях, когда вдруг произошло следующее.
В ночь с 13-го на 14-е нападению подверглась деревушка Беон, расположенная между Кюлозом и Талисьё, у подножия горы Коломбье, в трех километрах от Мирастеля. Чьи-то кощунственные руки срезали цветущие ветви фруктовых деревьев. Бесследно исчезла различная живность, ночевавшая под открытым небом. Наконец, и самое главное, некая женщина, привлеченная необычным шумом, вышла в сад и не вернулась. Обнаружить ее так и не удалось; судя по всему, ее постигла та же участь, что и ветви с животными.
Из Беона ужас, словно круги на воде, распространился по всему краю. В Бюже хлынули журналисты, но начиная с этого момента источников страха становилось все больше и больше, так как каждую ночь сарваны посещали новую деревню.
Вскоре люди стали пропадать даже средь бела дня, в отдаленных местах. Как правило, это были пастухи и доярки, пасшие скот на предгорных лугах. В большинстве случаев исчезал один человек, иногда – двое, реже – трое.
Было замечено, что дневные похищения происходят преимущественно на возвышенностях и что разбойники, чтобы их не выдали, забирают с собой и свидетелей своих злодеяний.
В ночь с 14-го на 15-е пострадал Артемар. (Сарваны по неизвестной причине пропустили один поселок, две деревни и три замка, в том числе Мирастель.) Пропал Рафлен, бывший возлюбленный Фабианы д’Арвьер. Бедняга, так еще и не залечивший перелом, ковылял по двору, когда его забрали. Его обезумевшая от страха старушка-мать опасалась, что ее сын может простудиться, так как он был в одном домашнем халате.
В ночь с 15-го на 16-е, свернув с дороги и немного отклонившись к югу, сарваны разграбили деревушку Сейзерьё, лежавшую на склоне горы, чуть выше болот, прямо напротив Мирастеля. Затем, вернувшись на дорогу, они заглянули в Талисьё, где разжились новорожденным жеребенком, срезали декоративный шпиль с башенки в Шатофруа и утащили с фермы нескольких кроликов.
17 мая доктор Монбардо получил следующее письмо, которое повергло его в отчаяние и доказало, с другой стороны, что этот бич распространился гораздо дальше, чем казалось, то есть до Белле. Письмо было от Фрона, любовника Сюзанны Монбардо.
Несмотря на то что наши отношения всегда были более чем натянутыми, я чувствую себя обязанным сообщить Вам эту прискорбную новость.
Вернувшись вчера домой после двухнедельной отлучки, я не обнаружил у себя Вашу дочь. Она удрала по-английски с каким-нибудь красавчиком (так как мне известно, что к Вам не вернулась), прикрываясь этими мнимыми исчезновениями, – Вы же не думаете, что я в них верю? Я нигде не смог выяснить каких-либо подробностей ее бегства, так как дом, в котором я имел честь ее принимать, находится в некотором отдалении от поселка. Такие вот дела… Но я счел необходимым известить Вас об этом, чтобы Вы знали, что отныне нас больше ничего не связывает.
Мое почтение.
Грубость сообщившего сей факт мужлана лишь усиливала ужас случившегося. Сюзанна – с этим были все согласны, – конечно же, не могла согрешить во второй раз. Стало быть, она тоже угодила в руки сарванов!.. И подтверждением тому было разграбление деревушки Сен-Шан, расположенной совсем рядом с Белле, произошедшее в ночь с 17-го на 18-е.
Сюзанна похищена!.. Этот последний удар стал для четы Монбардо верхом несчастья. Мадам целую неделю несла вздор, а затем принялась беспрестанно клеймить отцовскую суровость, из-за которой раскаявшаяся грешница была вынуждена покинуть родной дом. Не зная, что на это отвечать, мсье лишь понуро опускал голову и плакал.
Утром 19-го обитатели Артемара узнали, что ночью подверглась разорению деревушка Рюфьё, расположенная в пятнадцати километрах на другом берегу Роны, на дороге, ведущей из Сейселя в Экс-ле-Бен. Новость нуждалась в уточнении. Поговаривали, что были похищены несколько человек, что требовало подтверждения.
Но прежде чем установить истину, артемарцы узнали о еще более сенсационном событии.
Один репортер-фотограф из Турина задолго до рассвета отправился на вершину Коломбье, чтобы сфотографировать место похищения в сиянии восходящего солнца. (Стремление к подобным изыскам объясняется бесчисленным количеством снимков, уже сделанных в этом месте в самое разнообразное время суток и при всякой погоде его собратьями по перу.)
Однако, как и Мария-Тереза с ее кузеном и кузиной, с горы репортер так и не спустился.
Артемар пришел в невероятное возбуждение. После долгих разглагольствований и шушуканий отряд отважных мужчин (все еще находились и такие) отправился на поиски пропавшего газетчика.
Они поднялись к кресту и обнаружили там закрепленный на треножнике фотографический аппарат и некоего уродливого, злобного, покрытого рубищем, извалявшегося в траве карлика, которого никто не знал. Журналист исчез, испарился, если только не превратился благодаря каким-то колдовским чарам в этого отвратительного карлика со слишком большой головой и короткими руками, который смотрел на приближающихся спасателей бессмысленным взглядом.