Морис Ренар – Повелитель света (страница 130)

И, погрузившись на самое дно сумеречного королевства кошмаров, он уснул.

Уснул сном столь крепким, что проснулся лишь через несколько часов, а потому не слышал, как Перонна по-матерински постучала в дверь, подошла к нему на цыпочках, потушила обе лампы и бесшумно удалилась, как один из тех персонажей, чьи вековой давности движения показывал люминит, не передавая навсегда утраченных звуков.

Но действительно ли он «проснулся»? Или же это, скорее, было одно из тех ложных пробуждений, которые посреди самого глубокого сновидения дают нам иллюзию выхода из сна, тогда как на самом деле лишь еще глубже в него погружают?

Шарлю показалось, что он открыл глаза. Он даже в этом не сомневался. И он заметил посреди темноты освещенный прямоугольник. Небольшое слуховое окно, залитое дневным светом. Через него немного света пробивалось в комнату. Вот только день еще не занялся: окна по-прежнему были черны.

В камине – несколько темных головешек. Должно быть, была еще глубокая ночь.

Шарль поднялся с кресла – или вообразил, что поднимается. И, сделав два шага к этому слуховому окну, так и застыл перед ним – ошеломленный, изумленный, несомненно спящий.

Сон продолжал безумно смешивать все вещи. Это слуховое окно вовсе не было таковым. То была картина Лами, внезапно ожившая, словно пластина люминита! Картина Лами, но не такая, какой Шарль ее видел, прежде чем уснуть, а показывающая кабинет Сезара под другим углом, как если бы указания рукописной пометки воплотились в виде рисунка, акварели и гуаши. Но нет! То не было произведение художника! То было реальное изображение кабинета, окна, занавесок в цветочек, стены с камином и бюстом Наполеона! И Сезар не лежал мертвый на ковре савонри! Сезар, сидя за бюро с круглой крышкой, писал письмо. Он шевелился! Его рука, вооруженная гусиным пером, порхала над бумагой. И Шарль видел его сверху, в перспективе. Сверху и спереди. Он видел его так, будто стоял прямо над ним на этом бюро с круглой крышкой! Ах! нет ничего более мучительного, более жестокого, чем кошмар! Шарль, глубоко впечатленный, схватил зажигалку, щелкнул ею и выбил крошечное желтое пламя.

На сей раз он был уверен в том, что проснулся. Однако абсурдное видение не исчезло: картина Лами изменилась, она по-прежнему изображала кабинет Сезара, но увиденный с другой точки и оживший, словно представление, записанное на пластину люминита.

Однако картина Лами оставалась точно такой же, какой была накануне. Она висела на стене рядом с призрачным представлением, в котором никоим образом не участвовала, так как это представление отображалось на обратной стороне рамки, перевернутой Шарлем, не желающим больше лицезреть «Любовную клятву».

Тогда, охваченный глубочайшим волнением, вдруг осознав, что факты начинают выстраиваться в некую цепочку, Шарль схватил эту рамку и принялся ее изучать, затем – крайне осторожно – ощупывать.

То была рамка из покрытой политурой пихты, с черным ободком, вещь простая и весьма обычная для своей эпохи. Но подобные рамки несут в себе очарование «добрых старых времен», которое сегодня заставляет любителей таких вещиц гоняться за ними. Шарль тотчас же, словно его к этому подталкивал ход событий, заметил сходство этой рамки с грифельной доской, которую художник Лами изобразил над бюро с круглой крышкой.

Очевидно, это она и была. По той или иной причине Сезар счел необходимым повесить на стену своего кабинета «чистую» пластину люминита, которую захватил с собой из Силаза в Париж. И чтобы эта пластина, похожая на грифельную доску, оставалась незамеченной, он ее, так сказать, «перерядил» в настоящую грифельную доску, вставив в дешевую рамку и набросав мелом в углу иссиня-черной доски несколько цифр, которые, вероятно, не имели никакого значения.

Без этих мер предосторожности обойтись, судя по всему, было никак нельзя. Присутствие над столом рамки, содержащей одну лишь черную поверхность, в самом деле выглядело бы странным, тогда как таким образом замаскированная пластина не вызвала бы никакого любопытства, никаких лишних вопросов.

Шарль без труда отделил ее от пихтового прямоугольника. Она была к нему подогнана с точностью, будто основа картины или зеркала, но скреплена не гвоздями. Вместо обычных гвоздей Сезар использовал восемь небольших медных стопоров, плоских, поворотных, аналогичных тем, при помощи которых в рамках для фотографий крепится задняя картонка. Аккуратность соединения не позволяла свечению среза пробиться наружу.

Нетрудно догадаться, зачем Сезару понадобилось, чтобы пластина была съемной и могла легко отделяться от рамки. Он превратил ее в свидетеля и желал без помех пролистывать всякий раз, когда испытывал необходимость узнать, что происходило в квартире в его отсутствие. Другое тому доказательство: эта пластина не представляла собой единую плиту вроде тех, которые Шарль извлек из рамы окна «верхней комнатки», но, и так будучи не особенно толстой, была к тому же разделена на множество очень тонких листов, словно непрошитая книга, и нужно было обращаться с ней осторожно, чтобы поддерживать ее части плотно подогнанными одна к другой и не позволять им распадаться, как распадаются игральные карты, когда пальцы сдающего перестают сжимать их как следует. Стало быть, Сезар когда-то проделывал с этой пластиной то же, что и Шарль с пластинами «верхней комнатки». Он читал ее, и не раз.

Отсоединенная от перьевого рисунка прабабки Эстель, пластина показала – в более мягком свете, затуманенном сгущающейся книзу дымкой, – обои, те самые, с золотистыми пальметтами, обои времен Первой империи. Вне всякого сомнения, заключенная в раму пластина являлась частью наследства, предназначавшегося Наполеону Кристиани, который в 1842 году, через семь лет после смерти Сезара, женился на Эстель, прабабушке Шарля. Впоследствии Эстель нашла на каком-то чердаке и приспособила для своей копии «Любовной клятвы» именно эту пихтовую рамку, в которую, как ей, вероятно, казалось, прежде была вставлена другая, пропавшая гравюра. Она воспользовалась ею для обрамления собственного произведения, сделав из пластины люминита основу для рисунка. Впоследствии «Любовная клятва» вместе с другими семейными реликвиями переехала в Силаз и заняла свое нынешнее место на стене этой спальни. В течение многих лет рамка, рисунок и пластина оставались здесь, представляя собой разнородное и загадочное соединение. Шарль, когда занимал эту комнату, ничего не замечал. Темная пластина скрывала ото всех глаз свет, который медленно перемещался в ней в обоих направлениях. Она была почти той же толщины, что и те, которые Шарль вынул из окна «верхней комнатки», следовательно, для того чтобы, пройдя насквозь, свет возник как с одной стороны, так и с другой, должны были миновать примерно сто лет, что, вероятно, случилось во время последнего пребывания Шарля в Силазе.

Разглядывая ту сторону, на которой по некой безумной случайности он обнаружил Сезара в его парижском кабинете, Шарль заметил, что с ожившей картины, в самом ее уголке, была стерта теперь уже совершенно недоступная для взора надпись: написанные мелом цифры, те обманчивые цифры, которые должны были «превратить» пластину в грифельную доску для письма. На другой стороне, внимательно ее изучив, он нашел в соответствующем углу неясные следы стирания и, потерев это место пальцем, увидел, что палец немного побелел от мела. Прабабка Эстель, знаменитая своим «артистическим» складом, не удосужилась протереть доску, из которой она сделала подложку для своей «Любовной клятвы». Более того, будучи женщиной не слишком внимательной и рассеянной, голубушка, должно быть, не обратила внимания на светящиеся полоски среза. По правде сказать, при дневном свете эти чрезвычайно тонкие полосы легко было спутать с отблесками, а прабабке Эстель едва ли было дело до того, должен ли этот грифель быть столь же матовым, как прочие образчики данной материи.

С каким волнением Шарль пожирал глазами кабинет Сезара, который виделся ему словно в отверстие, пробитое в стене над бюро с круглой крышкой и чем-то напоминавшее потайное окошко, какие делали в XIX и XX веках! И какая фантастическая надежда возрождалась в нем! Ведь акварель Лами удостоверяла наличие люминита в кабинете на следующий после убийства день, даже в день самого преступления! И если эта пластина присутствовала при смерти Сезара, то должна была запечатлеть в цвете все фазы! И следовательно, ему оставалось лишь разделить ее и рассудительно, лист за листом, пролистать, чтобы добраться до той эпохи, что предшествовала преступлению, до того июльского дня 1835 года, когда преступление совершилось, до той самой минуты, когда убийца произвел смертельный выстрел в грудь своей жертвы! Фотографический снимок убийцы Сезара сохранился внутри пластины! Был ли это Фабиус Ортофьери? Шарль имел теперь возможность в этом удостовериться!

День 28 июля 1835 года, чудесным образом сохраненный в самой толще люминита, мало-помалу приближался где-то там, внутри, к одной из двух поверхностей, и разрез, кливаж, произведенный на желаемом расстоянии от краев, мог показать его тотчас же.

Однако Шарль Кристиани ничего подобного не сделал. Он сразу же осознал, какими предосторожностями следует окружить подобную операцию. Прежде чем что-то предпринять, нужно было как следует подумать. Ничего нельзя было оставить без внимания, ни с одной из точек зрения, а их, этих точек, было бесчисленное множество.