Морис Ренар – Повелитель света (страница 129)

Труп Сезара лежит ногами вперед, головой – к углу комнаты, слева от окна, где во мраке виднеется шар глобуса. На Сезаре каштанового цвета сюртук и серые брюки. Голова – на ненавощенном полу, тело – на темном ковре савонри, уходящем под стол. Одна из рук покоится между ножкой бюро и ножками округлого кресла эпохи Людовика XV, плетеного, с подушкой зеленоватой кожи, – судя по всему, сидя в нем, Сезар писал. Другая рука касается одной из трех красного дерева опор круглого столика со столешницей из белого мрамора, поддерживаемой лакированной деревянной стойкой (подобные тяжелые образчики в большом количестве дошли до нас со времен Реставрации). Между раскрытыми створками окна с небольшими форточками стоит на своей высокой треноге морская подзорная труба.

Так выглядел кабинет Сезара Кристиани, когда было обнаружено его тело. Или, по крайней мере, почти так: художник Лами – доживший, к слову, до наших дней – отметил на обратной стороне акварели и не раз подтверждал в устной форме, что это воссоздание не является строго аутентичным. Он попал в кабинет Сезара Кристиани лишь на следующий день после убийства; к тому моменту тела там уже не было, и он отобразил его на бумаге, согласно показаниям свидетелей, полиции и собственным наблюдениям, сделанным чуть ранее в морге.

Эта пометка художника Лами очень разборчива, так как – вероятно, именно с этой целью – рисунок был помещен под стекло с обеих сторон.

Шарль рассеянно перечитал текст, покрывавший всю тыльную сторону акварели, – он и так его неплохо помнил, даже делал когда-то пометки для памяти. И потом, музей Карнавале́ добился от него разрешения сфотографировать произведение Лами, ценное для истории Парижа – не столько потому, что оно относится к убийству корсара, сколько потому, что это еще одно достоверное изображение бульвара Тампль в момент покушения Фиески, покушения, столь странным образом совпавшего с убийством Сезара Кристиани. И Шарль часто извлекал из картонных коробок подаренные ему музеем фотографические снимки. Покушение Фиески являлось для историка эпохи Реставрации и правления Луи-Филиппа весьма подходящей темой; Шарль размышлял о ней уже давно и не преминул сравнить между собой различные документы, гравюры, литографии, карандашные рисунки и т. д., которые показывают нам, как выглядел бульвар в июле 1835 года. Следует сказать к тому же, что до сих пор акварель Лами интересовала его лишь с этой точки зрения; смерть предка казалась ему давно изученным и осмысленным фактом, представляющим лишь семейный интерес и потому в наши дни малозначительным.

Впрочем, и пометка художника, составленная в схожем духе, касалась покушения Фиески в той же степени, что и этого частного убийства. Это было тем более естественно, что Лами сделал ее утром 29 июля 1835 года, когда не только это громкое покушение повергло весь Париж в состояние глубочайшей подавленности, но и аутопсия тела Сезара еще не установила с точностью характер его раны. В этот час следствие еще предполагало, что он был убит одной из срикошетировавших пуль Фиески, и видело в нем лишь девятнадцатую жертву адской машины, которая в действительности убила восемнадцать человек и двадцать два ранила.

Касательно покушения пометка говорит следующее:

«Из окна видны дома № 54, 56 и 58. В правом, самом высоком, размещается кабинет восковых фигур господина Куртиуса; в среднем, самом низком, находятся кабачок и небольшое кафе „Театральное рандеву“; в левом располагается Театр Лазари. Можно рассмотреть также – еще левее, рядом с Театром Лазари – дом номер 60, Театр марионеток госпожи Саки, тогда как правее, рядом с 54-м, виден номер 52: рустованный кабачок, не очень высокий; за ним следует узкий домишко под номером 50, именно оттуда стрелял в короля Жозеф Фиески. Он стрелял прямо напротив себя, когда головная часть кортежа проезжала между его домом и тем, из которого я сделал этот кроки и фасад которого изрешечен срикошетировавшей от мостовой картечью. Я недостаточно передал удаленность домов, расположенных слева, тогда как именно с этого места бульвар начинает расширяться по направлению к водонапорной башне, и моя перспектива должна была бы в большей степени передать впечатление того, что, удаляясь, дома располагаются под некоторым углом».

Относительно убийства Сезара пометка содержит такие дополнения в придачу к тем, с которыми мы уже ознакомились:

«Фамилия Фиески была добавлена позднее художником Лами. Сперва он написал „Жерар“ – фамилию, под которой Фиески и был арестован и которую впоследствии признал вымышленной. И далее: „Я рисовал, прислонившись к двери, которая открывается в прихожую, соединяющуюся с лестничной площадкой. Эта дверь, как можно убедиться, проделана справа, в перегородке. В стене, которую не видно на моем рисунке, справа и совсем рядом с этой входной дверью, имеется другая, ведущая в гостиную и образующая с первой прямой угол. Рядом с дверью гостиной, прямо напротив бюро с круглой крышкой, находится камин. На камине – бюст Наполеона. Полно всякого рода предметов. Квартира располагается на втором этаже. Это окно – второе справа, если смотреть на дом с улицы; первое выходит на лестничную площадку. Дом четырехэтажный. Он носит номер 53 и отделен от Турецкого сада всего одним небольшим одноэтажным строением с одним-единственным окном: домом Бертена. Турецкий сад простирает свои террасы на многие метры напротив дома Жозефа Фиески“.

Подпись: ЛАМИ.

29 июля 1835 года, десять часов утра».

Шарль уныло снял небольшую картину со стены и принялся при свете горевшего в камине огня и двух ламп ходить вокруг круглого столика. Того самого столика с белой мраморной поверхностью, который был запечатлен на акварели Лами. Он, этот круглый столик, был свидетелем того, как Сезар Кристиани упал на ковер савонри!

За окном в окутанных темнотой горах продолжал рокотать дождь. Молодой человек медленно, с задумчивым видом ходил вокруг стульев. Логика событий заставляла его мысль упорно цепляться за смерть Сезара, а воображение усиливало все то, что было в этой смерти таинственного. Теперь ему виделась в ней сплошная загадка. Еще пару недель назад у него не имелось на этот счет ни малейших сомнений; он был твердо убежден, что именно Фабиус Ортофьери убил Сезара, как все всегда это и признавали. Сейчас же он в этом уже сомневался. Зная, что ему благоприятствовало бы прямо противоположное, он начал надеяться на прямо противоположное; затем, очень быстро, возникла непонятная уверенность в том, что общественное мнение ошиблось. Некий внутренний голос высказывался в защиту обвиняемого, предполагаемого убийцы. В его сознании факты, говорившие в пользу Фабиуса Ортофьери, приобретали непомерное значение. Шарль был бы столь безумно счастлив доказать эту невиновность, что мало-помалу, в соответствии с принципами одного хорошо известного адвокатам феномена, в итоге и сам начал верить в то, что предок Риты никоим образом не замешан в убийстве его прапрапрадеда. Судьи, назначенные разбирать это дело, явно приняли в расчет то беспокойство, которое Сезар выражал в своей переписке касательно бесконечных споров с Ортофьери и нахождения в Париже Фабиуса, его заклятого врага. Вероятно, все было против этого последнего: и ужасные случайности, и роковые совпадения… Ведь он отрицал свою вину до последнего вздоха!

Толку от всех этих мечтаний было мало: на событиях лежал слишком густой слой пыли. Пыли, которую невозможно смести. Просто-напросто недосягаемой.

Шарль остановился перед другой картиной, сделанной пером копией знаменитой гравюры Матьё по живописному оригиналу Фрагонара, «Любовной клятвой» – копией наивной, но не лишенной очарования; кропотливой работой его прабабки Эстель, которая с милой нежностью вставила ее в дешевенькую рамку XVIII века. Все мы знаем, сколь прелестна эта восхитительная композиция, на которой двое обнявшихся влюбленных клянутся в своей верности друг другу перед алтарем Эроса, на фоне пышного пейзажа, залитого ярким дневным светом. Послушное и упорное перо прабабки Эстель скопировало оригинал совсем неплохо: порыв влюбленных сохранил всю свою страсть. В листве, казалось, звучала музыка птичьего пения, и любовь заливала невыразимым счастьем этот утопающий в зелени аллегорический храм наслаждения.

Несложно понять, почему Шарль не задержался надолго перед этими символами торжествующего блаженства любви. Немного ребячески он повернул лицом к стене бабушкину работу, вид которой был ему невыносим, и, опустившись в глубокое кресло, рядом с огнем, снова предался мечтаниям.

Вскоре все мысли, которые занимали его на протяжении вечера, переплелись между собой. Он припомнил смотр национальной гвардии от 28 июля 1835 года. Услышал грохот адской машины. Увидел на проезжей части бульвара Тампль смятение жертв, обагренных кровью. Одновременно с этим на память ему приходили и этапы следствия по уголовному делу Ортофьери, но лишь для того, чтобы странным образом соединиться с отъездом Сезара в почтовом двухколесном экипаже, его призрачным появлением в «верхней комнатке», образом Риты, стоящей на верхней палубе «Боярвиля» с книгой в руках и попугаем на плече! Ему казалось, что одна его рука обнимает гибкий стан девушки, а другая тянется к лесному алтарю, где улыбающийся Амур поднимается в лучах нежной славы. На этом глаза его закрылись, словно он сам испускал последний вздох в рабочем кабинете, оклеенном обоями времен Первой империи и изобилующем самыми разнообразными предметами. «Ах! – прошептал он. – Это Фабиус, увы! Меня убил Фабиус Ортофьери!»