Морис Ренар – Повелитель света (страница 127)

– Разумеется, – сказала Рита, на мгновение улыбнувшись.

– Я прекрасно понимаю ваше смятение и был бы глупцом, если бы на это обиделся. Речь все-таки идет о довольно торжественном моменте. Но если позволите настаивать, нам нет больше необходимости – очень на это надеюсь – о чем-то раздумывать. Ну же, решайтесь, я буду так счастлив!

– Еще несколько минут, хорошо? – взмолилась девушка. – Право же, я… я…

Она принялась протирать платком вспотевшие ладони. Ее и так смуглое, но еще более посмуглевшее от свежего морского воздуха лицо внезапно побелело, и его черты, казалось, окаменели.

– Рита, дорогая! – прошептал Люк ласковым голосом.

Она слышала его уже не более отчетливо, чем выкрики игроков, их play и ready[88], вперемешку с монотонными репликами судьи на вышке. Перед глазами, будто в тумане тревоги, мелькали белые и цветные пятна молчаливых зрителей. И однако же…

И однако же, после отъезда Шарля Кристиани она сказала себе, что нужно это сделать, и как можно скорее. Лучше уж покончить с этим сразу, не колеблясь. Не затягивать – тщетно, болезненно – до напрасных сожалений, до беспочвенных мечтаний. Перейти к следующему этапу своей жизни, скорее, скорее; отбросить эту несбыточную мечту, стремительно задвинуть ее в глубины прошлого, где уже покоится недавняя увлеченность, и забыть – событие за событием, непоправимое за непоправимым.

Она поклялась себе, что сама, еще до отъезда, побудит Люка сделать ей предложение, если тот продолжит занимать выжидательную позицию. То было лучшее решение, самое честное, самое смелое – и самое благоразумное. К тому же на протяжении всего того времени, которое она провела с Шарлем Кристиани, не называя ему своего имени, она сохраняла твердую решимость перечеркнуть сразу же после эти романтические часы, обманом похищенные у повседневности. Она дала себе тогда зарок немедленно вернуться на предначертанную стезю, с которой она свернула, и уже на следующий день обручиться с Люком де Сертеем, поступившись мечтой и любовью – раз и навсегда.

Женевьева Летурнёр, с которой Рита советовалась накануне, энергично поддержала ее решение. Да, сказала она, подойдет что угодно, лишь бы оно стерло, и как можно скорее, воспоминание о Шарле Кристиани. Женевьева подбодрила подругу и поздравила с мудрым выбором. Рита чувствовала себя сильной, стойкой, почти довольной тем, что она решилась неустрашимо выполнить свой долг и отречься… «Отречься? – проговорила она. – Но от чего я отрекаюсь? Ни от чего, увы! Потому что это невозможно!» Тогда Женевьева ей растолковала, что, обручившись с Люком де Сертеем, она тем самым поможет обрести душевный покой и Шарлю Кристиани, который, вероятно, в данный момент столь же несчастен, как и она сама.

Словом, Рита хотела, чтобы Люк сделал сегодня ей предложение. Она молила Бога, чтобы он взял инициативу в свои руки. Еще несколько минут назад, сидя на скамье, она думала:

«Лишь бы он заговорил!»

И вот теперь, когда он заговорил, у нее на душе сделалось ужасно тоскливо. Девушке казалось, что ей грубо предлагают пожертвовать самой прекрасной химерой всех времен. До сих пор ничто не делалось против ее любви. Теперь же ей предлагали нож, которым она должна была себя заколоть. Настал момент стать верной или неверной, отречься – о да! – отречься! Но от чего? Она не знала. Она знала лишь одно: ей надлежит отречься от чего-то столь прекрасного и возвышенного, что нет пытки более жестокой, чем эта.

И однако же, сделать это следовало. Но ее смятенная душа молила об отсрочке. Она повторила, так твердо, как только могла:

– Еще несколько минут, хорошо?

Тут, весьма кстати, появилась Женевьева Летурнёр. Рита с глубочайшим удовлетворением заметила, как она подходит к ним своей болезненной походкой. Утром молодая женщина, страдая мигренью, просила Люка простить ее за то, что она не сможет присутствовать на турнире; она намеревалась провести послеполуденные часы у себя в комнате, лежа в постели, как это часто с нею случалось. Увидев ее, Рита испытала не только радость, но и приятное удивление.

Никогда еще не была ей так необходима женская дружба, способная ободрить и придать уверенности в битве с мужчиной, вечном поединке полов. Женевьева томно подплыла к ним с любезной улыбкой на губах.

Они подвинулись, освобождая для нее место на скамье. Щеки ее пылали румянцем, выделяясь на бледном лице.

– Ну как, голова прошла? – нежно спросила Рита.

– Не совсем, – сказала Женевьева, надавливая пальцем на висок. – Но достаточно для того, чтобы я смогла засвидетельствовать победу господина де Сертея.

Вышеупомянутый господин де Сертей даже бровью не повел.

Мадам Летурнёр вытащила из огромной кретоновой, в разводах сумки что-то вроде скатерки и принялась флегматично обшивать ее сиреневым и оранжевым шелком. Она услышала, как Рита сказала Люку:

– Сыграйте ваш матч, и сразу же после него я вам отвечу, обещаю.

– Но… полноте… это ведь будет «да»? – проговорил он живо и даже немного обеспокоенно.

Рита, вытянув руку, прикоснулась к руке Женевьевы, которая, как ни в чем не бывало, продолжала вышивать.

– Люк, вы спрашивали, должны ли вы поговорить с моими родителями сегодня или позднее, не так ли? Надеюсь, дело только в этом? А то вы так вдруг всполошились!..

– Да нет, все в порядке…

Ситуация на корте напротив них изменилась. Игроки, закончив поединок, смешались с другими теннисистами, хлынувшими на огражденную площадку. Зрители пришли в движение.

– Выиграл Симпсон, – сказал Люк де Сертей. – Эй, Симпсон! Во сколько наш матч?

– Я готов хоть сейчас, – ответил американец.

– Идет!

Люк поднялся на ноги и, смеясь, сказал девушке:

– Есть все шансы, что этот матч станет самым непродолжительным в моей карьере.

– О!.. – уклончиво начала Рита.

– Ну же! – настаивал Люк, поглаживая ручку ракетки. – Скажите «да» сейчас же. Это поможет мне победить.

Рита смотрела на него с сомнением. Но в тот момент, когда, быть может, она уже была готова произнести ожидаемое слово, некое внезапное, поразительное, непостижимое ощущение запечатало ее уста.

Пожатием неожиданным и коротким рука Женевьевы Летурнёр сделала ей предостережение – тайное, но решительное.

Все прошло незамеченным. Внешне руки подруг даже не дрогнули. Их лица оставались невозмутимыми.

– После матча! – подтвердила Рита. – Что сказано – то сказано. Ступайте; думаю, Симпсон вас уже заждался.

Пару секунд он еще стоял перед ней, глядя на нее пристально, вращая ракетку и так и этак.

Подошли две очаровательные девушки.

– Собираемся посмотреть, как вы разделаете его под орех, – заявила одна из них. Затем, обращаясь к Женевьеве, добавила: – Вы не против, мадам, если мы тоже здесь присядем? Если вы чуть подвинетесь…

– Ну конечно!

Женевьева и Рита передвинулись на край скамьи.

– До скорого, – сказал Люк.

Он удалился. Зрителей прибавилось. Все сиденья оказались занятыми. Многим пришлось стоять или усесться на землю.

Рита поедала Женевьеву крайне заинтригованным взглядом. Но их соседки, с которыми они были знакомы, завели разговор на общие темы, к коему им пришлось присоединиться. О том, чтобы уйти, не могло быть и речи. Младшая Ортофьери сгорала от нетерпения. Что же такого хотела сообщить ей Женевьева? Почему подруга призвала ее к молчанию? А теперь сидит и молчит! Нет, это невыносимо! Как бы узнать еще до завершения матча? Матча, который необходимо досмотреть до конца!

Женевьева тем временем продолжала вышивать. Разговаривая, время от времени поднимая глаза на Люка и Симпсона, которые бесновались в своей клетке, подпрыгивая и делая пируэты, она не переставала, однако же, водить иглой туда и сюда. Но вот довольно неожиданно она промолвила:

– На сегодня достаточно.

И она открыла свою огромную сумку, чтобы положить туда скатерку.

– Как! Ты даже не сделаешь мне комплимента? – сказала она. – А по-моему, получилось очень мило. Что скажешь об этих цветочках?

Она сунула под нос Рите салфетку, украшенную оранжевыми венчиками и сиреневой листвой.

– Она просто восхитительна, – признала Рита…

…И словно потеряла дар речи, ошеломленная увиденным.

Наскоро, в несколько стежков, Женевьева нанесла вокруг одного из цветков пять букв: ШАРЛЬ. Это имя, венчавшее чудесный цветок причудливой и чисто декоративной арабеской, вспыхнуло для Риты яркими лучами солнца.

– Браво! Браво! – вскричала одна из девушек, потому что Люк де Сертей только что искусным ударом слева взял трудный мяч.

Рита не сводила с Женевьевы непомерно округлившихся глаз. Та же небрежным жестом запихнула салфетку в сумку и заметила:

– Господи! Чего только у меня здесь нет! Это невозможно! Ты только взгляни на этот беспорядок!

Она держала свою знаменитую сумку широко открытой рядом с Ритой. Потом будто невзначай опустила туда руку, и эта утонченная, украшенная перстнями, идеально женственная рука на десятую долю секунды помахала в темных глубинах просторного кармашка голубым прямоугольником телеграммы. Затем (так падает занавес в конце акта) покрытая цветными узорами материя драгоценного вместилища закрылась под щелчок фермуара. Раздались аплодисменты: Люк де Сертей мастерски подрезал мяч, который его соперник, отчаянно устремившись к своей задней линии, достать не сумел.

– Гейм! – объявил судья.

– Два—ноль, – сказала Женевьеве соседка.