Морис Ренар – Повелитель света (страница 101)
Мадемуазель д’Аньес мягко спросила:
– Ты получил письмо от Тибюрса?
– Да. Вот оно. Для того чтобы ты его прочла, а заодно и успокоилась, я за тобой и послал.
Она развернула сложенный вдвое листок.
Мой дорогой, дражайший друг, прости меня!
Прости мне мою глупость!.. Те, кого я преследовал по всему свету, оказались не теми, кого я искал!
Теперь я это понимаю. Горе мое так велико, что я выплакал все слезы!..
Раз за разом обманываясь, я все это время гонялся за разными путешественниками, движимый моей идефикс и направляемый скорее не обстоятельствами, а той манией, которую я сам себе и придумал!
Ох! Эти последние недели! Эта лихорадочная скачка во весь опор, от Басры сюда: через Месопотамию, вдоль Тигра, когда изо дня в день я сокращал расстояние между собой и этими Енисерлисами и Ротапуло!
Они-то ехали неспешно, посещая руины, задерживаясь, чтобы полюбоваться пейзажами, делая крюк к Вавилону, возвращаясь в Багдад… наслаждаясь Мосулом, а затем обследуя развалины Ниневии… Они имели передо мной две недели форы…
Я настиг их между Диарбекиром и Ангорой… и там я констатировал, что это были не Хаткинс с мадемуазель Марией-Терезой и четой Монбардо, но действительно две молодые греческие пары, настоящие Енисерлисы и Ротапуло – в общем и целом славные люди, с которыми я поделился своим разочарованием и которые утешали меня как могли.
Мы прибыли сюда, в Ангору, вместе – здесь кончается железная дорога, идущая из Константинополя. От столицы Турции меня отделяет день пути. Но от усталости и досады я чувствую себя таким разбитым, что планирую задержаться здесь – как долго? сам не знаю, – чтобы отдохнуть среди цветов и солнца, думая о моей глупости как о некоей болезни, от которой я должен излечиться. Увы! Перенести роман в реальность! Стать Шерлоком Холмсом! Бедный я, несчастный!
Как же я был болен!..
Но, Франсуа, теперь – я тебя умоляю – не дай мне отчаяться относительно мадемуазель Жанны. Обещай, что, быть может… когда-нибудь… Прости, я заканчиваю.
Как только об этом подумаю – слезы на глаза наворачиваются. Прощай!
Мадемуазель д’Аньес посмотрела на брата.
– Я тоже, Франсуа, должна перед тобой извиниться. Я прекрасно знала, что Тибюрс не отыщет Марию-Терезу, и если и позволила ему уехать, то лишь потому, что рассчитывала на его упорство, чтобы смягчить твою решимость. Но теперь, когда мой план удался, мне кажется, что я поступила не очень честно, и эта махинация…
– Ах! Друг мой, просто твоя дипломатичность восторжествовала над моими предубеждениями, вот и все! К тому же не переживай: Тибюрс уехал бы в любом случае – он был так уверен!..
– Может быть, и я испытываю странное облегчение от осознания того, что он больше не тешит себя иллюзиями. Такой славный юноша в плену этих безумных фантазий!.. Но мне, Франсуа, непонятно другое: как мог ты, человек здравомыслящий, купиться на такой вздор?
– После того как я узнал, что такое аэриум и кто такие сарваны, одна мысль о том, что Мария-Тереза находится там в их руках… Именно этого, а не безумных идей или глупых надежд не мог вынести мой рассудок!
– Крепись, брат. Я тоже тебя люблю. Крепись.
– А я и не унываю. Просто чувствую, что вот-вот рухну от усталости… Попытаюсь-ка я немного поспать. Оставь меня, малышка, хорошо?
Когда сестра удалилась, герцог д’Аньес почувствовал себя безумно одиноким. Разве не будет он теперь везде один, как был сейчас один в этой комнате? Можно ли не быть одиноким, зная, что Марии-Терезы уже никогда не будет рядом?
Он проклинал сарванов, тщетно погрозив небу кулаком, и тут ему стало так тоскливо на душе, что он испытал безудержное желание страдать и плакать.
«Ах! – думал он, словно избалованный ребенок. – Видно, мне на роду написано быть несчастным. Ах! Написано на роду? Что ж, хорошо, буду несчастным! И даже более несчастным, чем мне суждено!»
Человек всегда полагает себя хозяином своей судьбы.
Чтобы усугубить свое ужасное одиночество, герцог решил закутаться в черный саван темноты, но столь велика была его растерянность, что он забыл, который час. Он повернул электрический выключатель, чтобы выключить солнце, которое принял за лампу. Загорелся плафон, желтоватый и тусклый в дневном свете, словно глаз совы.
Господин д’Аньес тут же взял себя в руки.
– Поздравляю! – сказал он вслух. – Мало-помалу ты уже становишься слабоумным. Ах! Нет! Нет! Ах! Только не это! Пусть даже ради того, чтобы увидеть ее в последний раз, мертвой и обезображенной – чтобы принести ей цветы и опустить ее в могилу, – ты должен жить! И жить весь, телом и душой!.. Ну же! Встряхнись, приободрись!
Глава 20
Исчезновение видимого
Письмо Тибюрса, столь глубоко взволновавшее Франсуа д’Аньеса, на господина Летелье, которому герцог переслал его в Мирастель, не произвело ни малейшего впечатления. Астроном и его домочадцы давно уже ограничивались другим. Они все: наконец-то исцелившийся Максим, поседевшая и даже не помышляющая об элегантности госпожа Летелье, немного ссутулившаяся и такая маленькая госпожа Аркедув и бедная чета Монбардо, заметно постаревшие и подавленные, – они все теперь были заняты лишь тем, что разглядывали в телескоп дно аэриума, где в вакууме иногда происходили небольшие движения, вызванные волнениями пленников, да ходили опознавать (по мере того, как те падали с неба) все новые и новые трупы несчастных.
Тела падали всегда по ночам. Как и предполагал Робер, в сумерках сарваны, должно быть, становились более активными и чувствовали себя более уверенно; так что не проходило ни одной ночи без привычного уже свиста, ни одного утра без того, чтобы какой-нибудь крестьянин не явился в замок сообщить, что в его виноградник прилетел чей-то труп. Жители деревень мало-помалу успокоились; от зари и до вечера они трудились на земле, удобренной человеческой плотью. Иногда на полях они находили упавших ночью птиц, иногда – мужчин или женщин. На их зов прибегали Максим, его отец и дядюшка. Теперь на трупах уже не было следов анатомических операций – ни вивисекции, ни препарирования, ни истязаний. Они были целыми, благопристойными, но чрезвычайно худыми. Вскрытие показывало, что их убивали болезни и отнюдь не сарваны.
Пленники умирали от недостаточного ухода и лечения, нехватки свежего воздуха и здоровой пищи.
Но умерших становилось все больше и больше.
Пометки о трупах вносились в составленные списки исчезнувших, и примерно к 10 октября господин Летелье уже с абсолютной уверенностью мог сказать, что наверху оставалось всего двадцать пять несчастных, среди которых были Мария-Тереза, Анри, Фабиана и Сюзанна.
То было ужасное открытие. Судя по всему, жить им оставалось недолго: еще дней двадцать – и все четверо пропавших будут мертвы.
Мирастель наполнился стенаниями и плачем.
Следующей ночью сердца обитателей замка едва не разорвались на части, когда дважды раздался свист… Но то упали чьи-то козел и ослица.
Те, кого ожидали, в последующие несколько дней так и не прилетели.
Висевшее в зените темное пятно не двигалось и никак не менялось, разве что оживление в бороздках пошло на убыль, движение замедлилось.
В период с 10 по 18 октября с неба упало девять человеческих тел и дюжина трупов животных. В аэриуме оставались еще шестнадцать обреченных на смерть бедняг.
Сон, казалось, навсегда покинул замок. По ночам, прислушиваясь к далеким шумам, каждый страдал от странных слуховых расстройств. 19-го числа, в два часа утра, во тьме раздался своеобразный шум, ничуть не напоминавший привычный свист, – словно град дробинок просыпался с неба, изрешетив ночную тишину… Шум повторился несколько раз подряд. Господин Летелье вышел на террасу вместе с остальными домочадцами. Луна только что зашла; в рассеянном сиянии ее свет еще пробивался на западе.
Дул легкий свежий ветер.
Шум возобновился, в то время как что-то вроде темной тучи со свистом мелкой дроби обрушилось на болото в районе Сейзерьё. Вслед за первой «тучей» тотчас же упала вторая. Затем третья, четвертая, пятая… Они грузно обрушивались одна на другую, сотрясая влажную землю.
Астроном и его близкие насчитали их тридцать две. Тридцать третья, внешне уже не имевшая с тучей ничего общего, упала с совершенно другим звуком, походившим на лязганье ударяющихся друг о друга железок. Все это просы́палось явно из невидимой гавани, упав чуть южнее лишь благодаря легкому ветру.
Чем были эти посылки надвоздушного мира? Определенно не людьми и не животными – эти приземлялись абсолютно иначе. Что еще задумали сарваны?..
Солнца ждали с ожесточенным нетерпением.
Наконец оно взошло, осветив небольшие холмики посреди болота. Приблизиться к ним, возвышавшимся по центру топкой и опасной трясины, не представлялось возможным, к тому же и никакого движения на болоте не наблюдалось.
Астроном решил рассмотреть их в свою лучшую трубу, для чего все поднялись в обсерваторию башни.
Оптическая трубка, вставленная в телескоп и наведенная на квадратное пятно, стояла на том же месте, куда ее и определили многие недели назад.
Господин Летелье приник глазом к окуляру.
– Вот так дела! – проговорил он. – Никто не прикасался к моему телескопу? А то я больше не вижу аэриум! – Он осмотрел аппарат. – Да нет, он направлен туда же, куда и раньше… и однако же аэриума нет в поле обзора! Он исчез!