Морис Бэринг – Что движет Россией (страница 34)

10. Крестьянин, батрак.

11. Крестьянин, контролер городского трамвая.

12. Мещанин, мелкий домовладелец.

Приведенный список, независимо от уровня образованности перечисленных людей, — а в то время отмечалось, что этот уровень на удивление ниже среднего, — в некоторой степени может служить иллюстрацией к тому, какой был состав коллегии присяжных в небольшом российском городе. Обычно процент образованных людей в ней выше, но в большинстве коллегий вы, скорее всего, найдете, в том или ином соотношении, профессии, представленные в нашем перечне. Следует, однако, отметить, что списки, из которых выбираются присяжные, в очень большой степени определяются местными властями. В крупных городах коллегия присяжных, состоящая только из крестьян, — весьма редкое исключение.

С этим связан своеобразный характер российского института присяжных, о котором много писалось и пишется.

Главная черта русских присяжных — мягкость, снисхождение, склонность оправдывать подсудимых. Именно из-за этого в России существовало, а в некоторых кругах и до сих пор существует неприятие института присяжных как такового, и главная претензия к нему — нежелание присяжных выносить обвинительные приговоры. Впрочем, это движение вряд ли увенчается практическим результатом: слишком уж очевиден вред от любых попыток вмешиваться в деятельность суда присяжных. В русской литературе и тем более в текущих досужих разговорах и сплетнях вы найдете немало характерных историй, наглядно иллюстрирующих удивительные особенности психологии присяжных в России.

Говорят, однажды присяжные вынесли вердикт «невиновен со смягчающими вину обстоятельствами». Писатель Гарин рассказывает, как однажды некий крестьянин поджег его амбар, и он без труда собрал неопровержимые доказательства вины этого человека в умышленном поджоге. Мужика судили присяжные — тоже крестьяне. Его вина была полностью доказана. Никто не сомневался, что присяжные вынесут вердикт «виновен». Действительно, крестьяне-присяжные не отрицали вину подсудимого, но сочли, что наказание, положенное за поджог, — шесть лет каторги — будет слишком суровым.

Как написал Гарину старшина присяжных, «годка два, рассуждали крестьяне, в тюрьме следовало бы парня для науки продержать, а в каторгу нельзя. Чем виновата жена, дети? Куда они без работника денутся?…Последний аргумент присяжных был тот, что день ясный, Божье солнышко по-весеннему сияет, — нешто в такой день человека навечно губить? Жалко барина, а еще жальче сирот да бабу. Барину Господь пошлет — от пожару никто не разоряется, дело Божье, смириться надо и проч.»[100].

«И только впоследствии, — отмечает Гарин, который был в этом деле потерпевшим и теперь пересказывает свою историю, — мне ясно стало, что то, что с нашей точки зрения может казаться высшею несправедливостью, с точки зрения народа — будет выражением высшей правды на земле». Сразу после поджога Гарин вынужден был покинуть деревню, где все это случилось. Вернулся он туда через два года. «Как только завидели мой экипаж, — пишет он, — вся деревня, и старый, и малый, потянулись на барский двор… каждый от сердца, как умел, спешил высказать мне свой привет. Петр Беляков сказал мне даже что-то вроде речи. Смысл этой речи был тот, что они, крестьяне, очень рады видеть меня, что радуются за меня оправданию подсудимого, что Господь не попустил меня принять грех на душу, взявшись не за свое, а Божье дело — преследование поджигателей.

— Господь спас тебя от греха; всё доброе, что ты нам сделал, осталось при тебе, не пропало. Господь сыскал их». Крестьяне, поясняет Гарин, рассказали о том, что преступники «не добром кончили»: они были в полной уверенности, что карать виновных — дело Провидения, а не рук человеческих.

Эта история весьма типична. Я могу привести вам еще много таких примеров — порой поражающих своей неожиданностью и отличием мировоззрения крестьян от тех взглядов, что преобладают в других сословиях и других странах. Но какой бы странной ни казалась такая точка зрения, обычно обнаруживаешь, что она основана на здравом смысле и содержит весомый элемент справедливости. Русский крестьянин-присяжный равнодушен к хитросплетениям права, и зачастую не обращает внимания на данные криминалистической экспертизы, поскольку считает их сделанными «на заказ», предметом купли-продажи. Он прислушивается к голосу своей совести и руководствуется собственным моральным кодексом, который, при всей своей снисходительности, остается весьма четким.

Один мой друг как-то был присяжным в Петербурге. Подсудимый был признан виновным в вопиющем преступлении, но присяжные вынесли вердикт «виновен со смягчающими обстоятельствами». Мой друг спросил одного из коллег-присяжных — крестьянина, какие могут быть смягчающие обстоятельства в таком деле, и тот ответил: «Я не совсем уверен, что он это сделал». Если руководствоваться принципом справедливости — лучше отпустить виновного, чем осудить невинного, то главное обвинение против русских присяжных разваливается. Они практически всегда руководствуются презумпцией невиновности. Когда в Киеве начался процесс о ритуальном убийстве, в некоторых кругах с ужасом отмечали, насколько абсурдно передавать такое дело на суд столь невежественных присяжных — ведь они уж точно не смогут разобраться в сложных вопросах судебно-медицинской экспертизы, в тонкостях фольклорной и талмудистской традиции, толкованиях древнееврейских текстов, а все это играет важнейшую роль на процессе. Но когда суд закончился, те, кто интервьюировал присяжных, рассказывали, что те оставили все это без внимания, и первое, что повлияло на их позицию — это посещение места, где был найден труп мальчика. Красноречие талантливых юристов, представлявших обе стороны, оставило их равнодушными, поскольку, как объясняли присяжные, адвокаты — люди «нанятые». Но большое впечатление на них произвел один из их собственных коллег, проводивший много времени в молитве, и в конце концов они, прислушавшись к своей совести, вынесли вердикт «невиновен».

Все это тем более примечательно, если учесть, что они почти наверняка верили в реальность ритуальных убийств, но несмотря на это, осознав, что им придется признать Бейлиса виновным или невиновным, они выбрали последнее. Большего здравомыслия не выказала бы и коллегия присяжных, состоящая из представителей самых культурных классов русского общества, а поскольку это дело, как и дело Дрейфуса[101] во Франции, сопровождалось всплеском политических страстей и расизма, если бы такая коллегия была заражена «партийными» пристрастиями, либо политическим или религиозным фанатизмом, подсудимого, вполне вероятно, ждала бы весьма печальная участь. Ведь коллегия присяжных в таком составе могла состоять как из либералов, так и из реакционеров и антисемитов. Конечно, российский институт присяжных имеет свои недостатки: если коллегия состоит из представителей низших классов, она вполне может рассматривать некоторые виды мошенничества как забавную шалость или проявлять чрезмерную снисходительность к определенным категориям преступлений. Но если принцип, о котором я только что упоминал, — лучше пусть виновный избежит наказания, чем пострадает невинный, — справедлив, это с лихвой искупает любые его изъяны.

Следует помнить и еще одно: повышая средний уровень образованности русских присяжных, вы, возможно, лишь усилите их снисходительность — ведь она во многом связана с врожденной мягкостью, терпимостью и человечностью русских людей.

Говорят, что коллегии присяжных, состоящие исключительно из интеллигентов, проявляют еще большую снисходительность, чем «крестьянские» коллегии. Впрочем, на этот счет мнения расходятся. Один мой русский друг говорил мне: он убежден, что присяжные-крестьяне более терпимы, вопреки утверждениям об обратном да собственному опыту. Но дело здесь, возможно, в характере преступления — интеллигенция более сурово относится к некоторым преступлениям, которые крестьяне считают пустяшным делом (например, определенным формам подлога и насилия), а те, в свою очередь, могут вынести суровый вердикт по преступлениям, к которым снисходительнее относится интеллигенция. Но главное состоит в том, что российские присяжные, кем бы они ни были, по сути своей снисходительны. Они куда снисходительнее присяжных из любой другой европейской страны. Помнится, приехав в Петербург сразу после «дела Криппена»[102], я слышал, как его обсуждают образованные люди, придерживающиеся реакционных взглядов. Они не могли понять, как можно было приговорить человека к повешению на основе столь слабых улик. Даже если бы улики были неопровержимы, такое наказание, по их мнению, было бы чересчур суровым, а приговор, вынесенный на основе спорных доказательств, казался им просто чудовищным.

Сказанное подводит нас к другому вопросу — какие же наказания предусмотрены российским законодательством?

Смертной казнью караются только покушения на жизнь императора и членов императорской фамилии, попытки насильственного свержения монарха и некоторые случаи государственной измены.

Смертную казнь в России отменила еще в 1753 году императрица Елизавета. Конечно, отмена эта была чисто формальной, поскольку существовала порка кнутом — длинной кожаной плетью, столь же смертоносной по своему действию, как плетка-десятихвостка, и приговора к тридцати с лишним ударам (в последние годы существования этого наказания допускалось до тридцати пяти ударов) было достаточно, чтобы убить человека.